Реверс - Кейт Стюарт

— Так это было от ненависти к любви? — спрашиваю я, глядя на них обоих.

— Не сразу, — мягко отвечает мама. — Я только что выкарабкалась из тяжелых отношений с бывшим, а твой отец пережил ровно то же самое незадолго до нашей встречи.

Резко переводя взгляд с одного на другую, я изо всех сил пытаюсь выцепить в их лицах хоть намек на горечь, затаенную печаль или обиду, особенно в глазах отца. К счастью, не нахожу ничего.

Успокойся, Натали. Будь довольна.

Отмени поездку и живи дальше.

— Значит, вы друг друга терпеть не могли… а потом?

— А потом — могли, — отвечает мама, и их с папой взгляды встречаются в насыщенной, многозначительной паузе.

— Кто сдался первым?

— Детка, ты сегодня на редкость любопытна, — мама хмурится, разрывая зрительный контакт с папой. — С чего вдруг такой интерес?

— Вы как раз подходили к сексуальной части, да? — увожу я разговор, прикрывая лоб ладонью.

— Ну, непорочно ты точно не была зачата, — сухо отрезает папа.

— Да ну нахер, — бурчу я, и мама тут же сужает глаза. Она терпеть не может, когда я матерюсь, но закрывает на это глаза, потому что самый грязный язык в доме у отца. Не то чтобы мне в детстве самой не доставалось: и мыла я наелась, и под домашний арест попадала за гормональные всплески на ПМС. Причем от обоих.

— А когда ты понял, пап? — спрашиваю я. — Что это была мама?

Он склоняет голову, внимательно разглядывая маму, а она без тени смущения смотрит ему в ответ. Ответ уже давно живет у нее в груди. Она его знает. И единственная, кто остается в неведении, — это я. Папа сжимает мамину левую руку, и крупный бриллиант вспыхивает в свете свечи, горящей в центре стола, пока он медленно проводит большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Я не могу дождаться, когда ты поймешь это сама, — тихо говорит папа, а потом поворачивается ко мне; его голубые глаза светятся чем-то очень теплым. — Потому что это одна из лучших вещей в жизни.

— Ты не скажешь мне?

— Нет, — отвечает мама, окончательно растворяясь в этом мгновении вместе с отцом.

Они по-прежнему любят друг друга — это очевидно. Они любили друг друга всю мою жизнь. Так почему же меня так тянет копаться в прошлом отца?

Хватит, Натали. Будь довольна.

Но я не могу. Не после того, как прожила первый год папиных старых отношений, строчка за строчкой, пока мамин зов к ужину не оторвал меня от стола. Всю дорогу до дома моего детства я ехала молча, оглушенная этим осознанием. Всё было ясно, как божий день. Мой отец мог быть безумно влюблен в Стеллу Эмерсон, и Стелла отвечала ему тем же. Всё черным по белому.

И всё же я уже зашла слишком далеко.

На этом всё должно закончиться.

Когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу. Но не сейчас. Сейчас мне нужно это отпустить. Если я откажусь от своего наполовину безумного плана прямо сейчас, возможно, карма всё-таки будет ко мне благосклонна, хотя бы за то, что я предупредила Истона: его секрет вот-вот всплывет. По крайней мере, теперь у него будет время подготовиться к медийному дерьмошторму, который неминуемо его накроет. Я просто напишу ему сообщение и отменю всё, заверив, что сдержу слово и не впутаю Рида, этого должно хватить, чтобы купить его молчание.

И как раз в тот момент, когда я тянусь к телефону, чтобы написать ему и вернуть билет, экран загорается входящим сообщением… от Истона.

ИК: 415 Cedar Street @ 3

Вина обрушивается на меня, пока родители начинают убирать со стола, задерживая взгляды друг на друге чуть дольше обычного и без сомнений, под впечатлением воспоминаний, которые я из них вытащила своими вопросами. С тарелками в руках папа останавливается за маминой спиной, когда она открывает раздвижную дверь. Он наклоняется и целует ее в плечо, и выражение его глаз в тот момент, когда он отстраняется, явно не предназначено для моих глаз. С неприятным чувством в груди я отвожу взгляд к техасскому солнцу, которое как раз ныряет за горизонт, окрашивая небо в темно-красный цвет.

Какого хрена ты творишь, Натали?

Стоит этому вопросу зацепиться в голове, как телефон снова загорается и высвечивается уведомление о рейсе, который отправляется в Вашингтон через несколько часов. И я больше не уверена, что сяду на этот самолет.

Глава 4

Bette Davis Eyes

Kim Carnes

Истон

Устроившись в последней кабинке у стены — той самой, что тянется вдоль бара, я мечу взглядом между окнами: от своего пикапа, припаркованного в нескольких местах справа от входа, к людям, снующим по пешеходному переходу. Неподалеку, у входной двери, толпится небольшая компания за парой столиков, ловя редкое тепло послеполуденного солнца.

Перевернув картонную подставку под стакан на столе, я сползаю глубже в продавленное сиденье, злясь на себя за то, что пришел раньше. Надо было заставить ее подождать. Пусть бы понервничала, гадая, появлюсь я вообще или нет. Одно я знаю точно: ни единого, мать его, цитируемого слова она от меня не получит, пока я не пойму, что она из себя представляет.

Я достаточно наслышан о том, что мама называет своей «прошлой жизнью» в Техасе, чтобы допускать: в ее словах о том, что наши родители когда-то встречались, может быть доля правды. Но зачем она вообще это вытащила — загадка. Тем более после того, как ясно дала понять: родителей она хочет оставить за скобками. Если уж на то пошло, эта информация была совершенно лишней и звучала как откровенная бестактность и полное отсутствие вкуса.

Прояви она хоть каплю этого самого такта, я, возможно, не сидел бы сейчас здесь, готовый разорвать ее на части. При всем уважении к профессии моей матери, между жадными до сенсаций масс-медиа и настоящей журналистикой — пропасть. Как и между корректной просьбой и наглым вторжением в чужую личную жизнь. А она пересекла не одну, а с десяток границ уже в первую минуту.

Да, ее отец может владеть Speak, а мать унаследовать медиа-империю, но, судя по всему, взросление среди матерых профессионалов не дало ей ровным счетом нихрена. Готов поспорить, что она только что выпустилась и отчаянно рвется сделать себе имя, добыв