Измена. Предатель, это (не)твои дети! - Анна Раф

— Ну вы даёте, — искренне удивился я. — В долгу не останусь, так и знайте.

— Ой, да брось ты, — отмахивается и расплывается в добродушной улыбке, — какие долги, милок? Мне же Лизка как родная. Как-никак восемь месяцев душа в душу прожили. Золотая она у тебя.

— Спасибо вам, баба Зина, что не дали Лизу в обиду, — расчувствовавшись, приобнимаю дряхлую старушку за плечи.

— Лизка много про тебя рассказывала. Какой ты мерзавец и как любимую женщину на аборт отправил, — выдыхает и осуждающе качает головой из стороны в сторону. — Я век прожила и что-то да понимаю в людях. Вот смотрю в твои глаза и понимаю, что не мог ты так поступить.

Мог… На душе становится тошно… Ведь на самом деле так и было. Я тот ещё подлец. Мерзавец, совершивший тяжкий грех. Грех, которым мне никогда не смыть со своих рук.

— Чувствую, на душе у тебя неспокойно. Весь ты как комок нервов какой-то. Ладно, иди скорее в спальню, — указывает на старенькую обшарпанную дверь. — Лизка с дитёнками там тебя заждалась уже. Знаешь что, милок, любит она тебя. Хоть и говорит, что её воротит от тебя, всё равно любит. Чистой и искренней любовью, такой, которой ни одна баба на свете тебя любить не будет.

— Я знаю, — на выдохе произношу я и толкаю дверь в спальню.

Сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот вырвется наружу. По спине пробегает струйка пота.

Лиза, прикусив губу, держит на своих руках малышей и смотрит на меня испуганными глазами.

Глава 15

Елизавета

Сижу на кровати и тихонько поглаживаю своих детишек.

От одной только мысли, что человек, которому я доверяла, оказался очередным предателем, думающим только о своей личной выгоде, всё тело бросает в дрожь.

Громко вздыхаю.

А ведь я верила искренне, верила, что на этом свете ещё остались люди, которым можно верить и доверять. Ошиблась. Своим поступком Женя окончательно уничтожил веру в добро и человеческую бескорыстность.

Пожалуй, только один человек на этом свете честен со мной и помогает мне не потому, что это выгодно ему, а просто так, от чистого сердца — баба Зина. Та самая дряхлая восьмидесятилетняя старушка, которая не побоялась и вступала в борьбу со своим внуком лишь бы защитить меня.

— Хватит тебе, внучка, горевать по пустякам, — бабушка подсаживается рядом и пихает меня в бок локтем. — Сейчас батька приедет и со всем разберётся.

— Разобрался уже один раз… — бурчу себе под нос. — Бежала так, что только пятки сверкали.

— Да знаю я, знаю. Не первый раз слышу от тебя эту песню. Мерзавец, подонок, подлец. Только вот не бывает такого, Лиз, что вчера всё было хорошо, а сегодня он из порядочного мужчины превращается в последнего козла, — мягким голосом проговаривает бабушка.

— Аборт, аборт… Помню, как он кричал не своим голосом, так будто бы это вчера было… Мерзавец, — с болью в голосе произношу я.

Честно сказать, даже воспоминания о том дне болью отражаются на моём сердце. Шрамы, оставленные предательством, всё ещё не затянулись и кровоточат.

— Лизка, а ты не думала, что у него были какие-то обстоятельства? Я век прожила на этом свете, что-то да понимаю, — сочувственно кладёт руку на моё колено.

— Обстоятельства. Баб Зин, какие обстоятельства могут заставить любящего мужчину отправить свою женщину на аборт? — бормочу сквозь слёзы.

— Никакие, — на выдохе произносит старушка и добавляет: — Или те, о которых мы с тобой даже не догадываемся. Знаешь, я же в молодости была такой же глупой и наивной, как ты. Верила всем подряд.

Замечаю, как тоскливая слеза скатывается с её щеки.

— Я тебе рассказывала и ещё раз расскажу, какой дурой была по молодости. Муж мой, Серёжа, на комбайне работал. Помню, пришла к нему в поле с бидоном парного молока. Смотрю, его комбайн без дела стоит, а со стороны стога сена бабьи стоны раздаются, — на выдохе произносит бабушка.

На сердце становится так тяжело, а на душе тошно. Во все времена мужики были одинаковыми. Неверными, бесстыдными предателями.

— Я же гордая. Конечно же, я собрала все свои вещи и уехала к своей тётке в Сибирь. Она уже давным-давно предстала перед богом, а я до сих пор живу в её доме… — сглатывает подступивший к горлу ком слёз.

— Только вот мутить меня стало по-страшному. Пошла к врачу, и оказалось, что я в положении, — слёзы градом начинают быть из её голубых глаз. — Сколько раз порывалась написать письмо. Брала в руки перо, брала бумагу. Сидела часами и не могла выдавить из себя ни единой строчки. Как ни пыталась, но не смогла перешагнуть через свою гордость.

Невольно вспоминаю себя… А я ведь такая же. Сколько раз хотела написать Виктору сообщение. Внушала себе, что он мог измениться… Но каждый раз, вспоминая, с какой злобой в голосе он произносит страшное для любой женщины слово «аборт», заставляла себя убрать мобильник и больше не прикасаться к нему.

— А что было дальше, Лизка, я тебе не рассказывала. И не только тебе, но и никому на свете, — произносит сквозь слёзы.

— Нет, — произношу в ответ одними лишь губами.

— Через десять лет я случайно встретилась с другом Серёжки, с его женой и его детишками… В гости к себе в дом позвала. А детишки такие хорошие, ты бы только знала. Ровесники моему Марку, ну, отцу Женькиному, — потопает ногой по половице, и из-под пола до нас доносится трёхэтажный мат.

— Вы не рассказывали про сына, — каждое слово мне даётся с невероятной болью.

— Не рассказывала, — на выдохе произносит бабушка и бросает тоскливый взгляд на портрет, висящий на стене. — Погиб мой сыночек… Вместе с женой и вторым ребятёнком двадцать лет назад. Женьку я одна воспитывала… И вон какого выродка воспитала.

— Простите… — шепчу сквозь подступающие к горлу слёзы.

— В общем, приехал напарник со своей семьёй в мой дом, — обводит комнату взглядом. — С его женой Ленкой мы разговорились. А она возьми и ляпни, мол, детишек мы с мужем заделали на стоге сена… В тот самый день, когда её муж вышел в поле на комбайне моего Серёжки, — с болью прикусывает губу. — Невиновен ни в чём оказался мой Серёжа. В тот день он гараже работал, трактор чинил. Это моя бабская фантазия лишнего напридумывала…

— Он вас не искал?

— Искал… Но тогда телефонов не было.