Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Но не тюремные.

Я присмотрелась — они были стилизованными, вписанными в сложный орнамент, как будто художник брал классическую блатную символику и превращал её в искусство. На груди — звезда, на плечах — по звезде, на рёбрах — ещё две. И между ними — линии, как карта, или схема, или шифр.

Я смотрела на его татуировки, и у меня перехватило дыхание. Не от страха (хотя страшно было), а от осознания: этот человек — не просто «богатый загородный мальчик». Он был оттуда. Из мира, о котором я знала только из новостей и книг.

Влад поймал мой взгляд и усмехнулся.

— Любуешься, Мелиса? — спросил он, и в его голосе снова появилась та ледяная насмешка.

— Что это? — спросила я, кивнув на звезду на его груди.

— Это память, — ответил он. — И предупреждение. Для тех, кто знает, что они означают. А ты не знаешь. И не узнаешь.

Он подошёл к стулу, на котором висел пиджак, достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Сделал затяжку, выпустил дым в потолок.

— С одежды вычту, — сказал он спокойно. — Будешь должна уже 2,6 млн.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Тысяч?

— Да, — он посмотрел на меня сквозь дым. — Рубашка стоила сто тысяч. Плюс твой старый долг. Итого два миллиона шестьсот.

— Сто тысяч за рубашку? — мой голос сорвался на фальцет. — Это безумие!

— Это Brioni, — сказал он, как будто это всё объясняло. — Ручная работа, итальянский шёлк. Я носил её второй раз.

— И ты хочешь сказать, что я должна тебе ещё сто тысяч за то, что я пролила сок?

— Хочу не я. Это закон. Ты испортила мою вещь — ты возмещаешь ущерб. Всё честно.

— Честно? — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Ты называешь это честным? Ты снял рубашку при мне, ходишь по столовой полуголый, а я должна платить за этот спектакль?

Влад улыбнулся — на этот раз холодно, без намёка на веселье.

— Можешь не платить. Тогда твой долг останется 2,5 млн. Но рубашку я из расчёта не вычту, и ты будешь знать, что я по доброте душевной простил тебе сто тысяч. Это лучше?

Я замолчала. Это была ловушка: либо я признаю, что должна ещё сто, либо я принимаю его «прощение», которое он использует против меня позже.

— Оставь рубашку в счёт долга, — сказала я устало. — Всё равно ты уже решил.

— Умная девочка, — сказал Влад.

Он затушил сигарету в пепельнице, поднял рубашку с пола и бросил её на спинку стула.

— После ужина постираешь её вручную. Не машинкой. И погладишь. Если не отстираешь — будешь должна ещё за новую.

Он вышел из столовой, и я осталась одна посреди разгрома.

Я собрала посуду, стёрла сок со стола, сменила скатерть. Руки тряслись. Не столько от страха, сколько от унижения. Он разделся при мне, ходил с татуировками, играл мускулами, как будто дразнил. И я повелась — растерялась, покраснела.

— Идиотка, — прошептала я себе под нос.

Остаток дня я работала как проклятая. Чистила серебро (оставшиеся тридцать вилок), мыла окна на первом этаже, пылесосила ковры, протирала пыль с картин и статуэток. В три часа Марина отправила меня на перерыв, но я не отдыхала — стирала рубашку Влада вручную, в тёплой воде с мылом для шёлка.

К моему удивлению, пятно отошло не полностью — остался бледно-жёлтый след, видимый только при ярком свете. Я прополоскала, отжала, повесила сушиться на специальную вешалку.

— Не отстирала, — констатировала Марина, осмотрев рубашку под лампой.

— След почти не видно, — возразила я.

— Влад увидит, — сказала она. — Он видит всё.

Я вздохнула. Ещё одна лазейка, чтобы увеличить долг.

Ужин я готовила сама — Марина «случайно» ушла по делам и оставила меня одну. Это был экзамен. Я справилась: овощной суп-пюре, запечённый лосось с рисом, и десерт — шарлотка с яблоками, которую я умела делать с детства.

Влад молча съел суп, похвалил рыбу («не пересушена»), а шарлотку назвал «промышленной».

— Промышленной? — переспросила я. — Это домашняя шарлотка, по бабушкиному рецепту.

— Слишком много яблок, — сказал он. — И сахара мало. На вкус — как дешёвая выпечка из супермаркета.

Я стиснула зубы, чтобы не ответить грубостью.

— Учту, — сказала я.

— Учти, — кивнул он.

После ужина я помыла посуду, вытерла кухонные поверхности, сложила всё на свои места. Тело ныло, веки слипались, в голове шумело от усталости.

В десять вечера Марина отпустила меня.

— Завтра в шесть, как обычно, — напомнила она. — Не опаздывать.

Я поднялась в свою комнату, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.

Тишина. Темнота. Усталость, как наркоз.

Я провалилась в сон — глубокий, свинцовый, без сновидений.

Не знаю, сколько прошло времени. Час, два, три. Но сквозь пелену сна я услышала голоса.

Голос Влада.

Он разговаривал по телефону — я узнала его низкую, чуть хрипловатую интонацию. Говорил тихо, но в ночной тишине дома каждое слово долетало до моей комнаты через вентиляцию.

— Да, девочка попала, — услышала я.

Моё сердце пропустило удар. Я приоткрыла глаза, замерла, боясь пошевелиться.

— Сама, — продолжал он. — Идеально.

Пауза. Слушал собеседника.

— Нет, она не знает, кто я на самом деле, — сказал Влад. — Пусть чистит полы.

Тишина. Потом — звук шагов по коридору, скрип двери (его спальня), и голос стих.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и внутри меня всё кипело.

«Девочка попала. Сама. Идеально».

Что это значило? Он планировал эту аварию? Он подставил меня? Специально занял левый ряд, специально вошёл в слепую зону, чтобы я врезалась?

Нет. Не может быть. Я же виновата — я не посмотрела в зеркало, я не убедилась…

Но если он знал, что я новичок? Если он следил за мной? Если эта авария была не случайностью?

«Пусть чистит полы».

Он не взял деньги. Он отказался от моей рассрочки. Он настоял на том, чтобы я жила у него. Зачем? Ему нужна была не горничная. Ему была нужна я — конкретная я, Алиса (или Мелиса, как он меня назвал).

Но зачем?

Мысли метались в голове, как загнанные звери. Я перебирала в памяти каждую деталь: как он стоял под дождём, как смотрел на меня, как назвал сумму долга, как вёз в пустой переулок, как предложил сделку. Как забрал телефон. Как переселил в комнату для прислуги. Как разделся при мне.

Что, если это всё — часть плана?