Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

На следующее утро, когда Влад уехал по делам (он часто уезжал после завтрака и возвращался к ужину или позже), я подошла к той стене. Провела рукой по деревянным панелям. Ничего. Гладко, ровно, никаких швов. Но если нажать чуть выше плинтуса...

Мой палец нашёл углубление. Кнопка. Я нажала.

Панель бесшумно отъехала в сторону, открывая стальную дверь.

На двери висела табличка. Не блестящая, не новая — старая, потёртая, со следами краски. На ней было написано: «Опечатано. Доступ ограничен».

Опечатано. Кем? Полицией? Или самим Владом? Под табличкой виднелась сорванная бумажная пломба с какими-то печатями, но я не успела рассмотреть — услышала шаги Марины в коридоре.

Панель закрылась так же бесшумно. Я отскочила к стене с видом нашкодившей кошки и принялась яростно протирать плинтус, который и так сиял.

Марина вошла, окинула меня подозрительным взглядом.

— Что вы здесь делаете?

— Пыль вытираю, — сказала я, не поднимая глаз.

— В этом углу пыли нет, — ответила она. — Идите на второй этаж. Там нужно поменять постельное бельё в гостевой спальне.

Я ушла, но подвал не выходил у меня из головы.

Что там? Деньги? Оружие? Наркотики? Что-то, что требует таких мер предосторожности?

Я вспомнила разговор Влада по телефону, который подслушала в первую ночь: «Девочка попала. Сама. Идеально». Связь была — я чувствовала это нутром. Подвал, внедорожники, Влад, я — всё сплеталось в один тугой узел, который я пока не могла распутать.

На пятый день случилось то, что я не могла предвидеть.

Я убирала в кабинете Влада.

Он не пускал меня туда обычно — кабинет был его личным пространством, куда даже Марина заходила только по вызову. Но сегодня утром он сказал: «Сегодня уберёшь кабинет. Я уезжаю до вечера. Ключ у Марины».

Марина дала мне ключ — тяжёлый, бронзовый, на массивном кольце — и предупредила:

— Ничего не трогать на столе. Никаких бумаг не читать. Пылесосить ковёр, протереть пыль, выбросить мусор в корзине. И всё.

Я кивнула и вошла.

Кабинет был похож на самого Влада — тёмный, строгий, с намёком на опасность. Тяжёлые дубовые панели на стенах, огромный письменный стол из чёрного дерева, кресло из чёрной кожи. На стенах — не картины, а карты. Старые, пожелтевшие, в рамках. Карты города, области, какие-то схемы с отмеченными точками.

На столе — ноутбук (закрыт), стопка бумаг (папки с грифом «Для служебного пользования», но без официальных печатей), и пиджак.

Пиджак висел на спинке стула — тёмно-синий, шерстяной, с идеально ровными плечами. Влад, видимо, снял его вчера вечером и забыл.

Я взялась за уборку. Пропылесосила ковёр (огромный, персидский, с длинным ворсом, который путался в насадке пылесоса). Протёрла пыль с полок (книги, папки, какие-то статуэтки — волки, медведи, символы силы). Выбросила мусор из корзины — смятые бумаги, пустую пачку сигарет, несколько окурков (он курил прямо в кабинете, несмотря на запрет?).

Когда осталось только протереть стол, я подошла к нему. Аккуратно, стараясь не задеть бумаги, провела тряпкой по поверхности. И задела пиджак.

Он упал на пол.

— Чёрт, — выдохнула я и нагнулась, чтобы поднять.

Пиджак был тяжёлым — дорогая ткань, шерсть с кашемиром, наверное. Я взяла его за плечи, собираясь повесить обратно на стул, и вдруг — случайно, непреднамеренно — поднесла к лицу.

Запах.

Он ударил в нос резко, но не неприятно — наоборот, до головокружения приятно. Дым. Дорогой табачный дым, не тот дешёвый «Винстон», которым баловались мои однокурсники, а что-то сложное, многослойное, с нотами вишни и виски. И кожа — запах дорогой кожи, выделанной лучшими мастерами, без примеси синтетики. И ещё — морозная свежесть, как после первого снегопада, когда воздух такой чистый, что хрусталит в лёгких.

Запах Влада.

Я замерла с пиджаком в руках, прижав его к лицу, и вдруг поняла, что дышу им — глубоко, жадно, как наркоман, который нашёл забытую дозу.

Это было неправильно. Это было стыдно. Это было — отвратительно.

Но я не могла оторваться.

Запах окутывал меня, проникал в лёгкие, в кровь, в мозг, и там, в мозгу, что-то щёлкало — разрешалось, открывалось, таяло.

Я представила его — Влада, стоящего под дождём в этом пиджаке, с сигаретой в руке, с холодными серыми глазами, которые смотрели на меня как на муху. Представила его без рубашки, с татуировками на груди и плечах. Представила его руки — длинные пальцы, сжимающие руль «Майбаха». Представила, как этот запах — дым, кожа, мороз — исходит от его тела, от его шеи, от его запястий.

Меня бросило в жар.

— Нет, — прошептала я, отшвыривая пиджак на стул. — Нет, нет, нет.

Я отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном был сад, деревья, начинающие желтеть, трава, ещё зелёная, но уже с рыжими проплешинами. Обычный вид. Нормальный. Расслабляющий.

Но внутри меня бушевал ураган.

Мне понравился его запах.

Мне понравился запах мужчины, который держал меня в заложницах, который унижал меня, который называл меня сорняком и заставлял мыть полы.

Что со мной не так?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила.

— Ты просто устала, — сказала я себе. — Ты просто одинока. Ты просто хочешь, чтобы кто-то прикоснулся к тебе, обнял, поцеловал. И твой мозг ищет замену в любом мужчине, даже в этом… тиране.

Но тиран пах так хорошо.

Я заставила себя вернуться к уборке. Поправила пиджак, разгладив рукава, хотя рукава и так были идеальными. Протёрла стол ещё раз, хотя стол уже сиял. Проверила, не оставила ли следов на бумагах. Всё было чисто.

Я вышла из кабинета, заперла дверь и отдала ключ Марине.

— Всё сделала, — сказала я.

Марина взяла ключ, посмотрела на меня странным взглядом.

— У вас раскраснелось лицо. Температура?

— Духота в кабинете, — ответила я. — Окна не открываются.

Марина кивнула, но, кажется, не поверила.

Вечером Влад вернулся рано — около восьми, когда я ещё мыла посуду на кухне. Он зашёл, на ходу расстёгивая пальто, и бросил его на стул у входа.

— Мелиса, — позвал он.

— Я здесь, — отозвалась я, вытирая руки.

Он вошёл на кухню, и я увидела, что он без пиджака — в одной рубашке с закатанными рукавами. Наверное, оставил пиджак в машине или в кабинете? Или не надевал сегодня?

— Завтра ужинает гость, — сказал он. — Приготовь что-нибудь праздничное. Не экономь на продуктах.

— Какой гость? — спросила я.