Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

Я достал из-под подушки рисунок, посмотрел на него. Ее лицо, ее глаза, ее волосы. Я водил пальцем по карандашным линиям и думал: «Что ты со мной делаешь, Наталья Сергеевна? Кто ты? Врач? Женщина? Ромашка?»

Я не знал ответа. Но я знал, что хочу узнать. Хочу узнать все. Кто она, чем живет, почему так серьезно смотрит, почему говорит, что «остальное не важно». Хочу узнать, почему она поставила мои ромашки в кружку на своем столе — я видел, когда проходил мимо ординаторской. Хочу узнать, почему, когда она рядом, я перестаю злиться на мир.

Я хочу узнать, возможно ли, чтобы человек, который считал себя мертвым внутри, ожил.

Я положил рисунок на тумбочку, лег и закрыл глаза. В голове крутились мысли, но они были не злыми, не тяжелыми. Они были светлыми, как ромашки. Я думал о том, что, может быть, этот инфаркт был не наказанием. Может быть, это был шанс. Шанс остановиться, оглянуться, понять, что я потерял, и начать искать то, что обрету.

Я заснул с мыслью о серых глазах и ромашках. И мне приснилось поле — большое, белое, бесконечное. И я шел по нему босиком, и трава щекотала ноги, и солнце светило в лицо. А вдалеке стояла женщина в белом халате, и я шел к ней, и сердце мое билось ровно и спокойно, как никогда раньше.

Когда я проснулся, за окном было серое утро, моросил дождь, и я был в больнице. Но внутри меня что-то изменилось. Злость ушла. Осталась только надежда.

Я сел на кровати, взял блокнот и карандаш и начал рисовать. Ромашки. Много ромашек. Поле, которое я видел во сне. И в центре — ее. Мою Наталью Сергеевну. Мою ромашку.

Я рисовал и улыбался. Впервые за много месяцев — по-настоящему.

За окном шел дождь, но я знал: весна придет. Обязательно придет. Потому что я жив. Потому что я здесь. Потому что она есть.

И это было важнее всех проектов, всех домов, всех парков, которые я когда-либо строил.

Глава 3

После праздника что-то изменилось. Я не могла определить это словами — не могла вычленить, проанализировать, разложить на составляющие, как привыкла делать с кардиограммами и анализами. Это было неуловимое, как запах весны, который чувствуешь за день до того, как распустятся первые листья. Что-то сдвинулось в воздухе, в свете, в том, как я открываю глаза по утрам и как засыпаю по ночам.

Ромашки стояли на моем столе в ординаторской. Я могла бы их выбросить — они уже начали вянуть, кончики лепестков стали прозрачными, стебли чуть поникли. Но я не выбрасывала. Каждое утро я меняла воду, подрезала стебли, переставляла кружку так, чтобы цветы смотрели на меня. Это было нерационально. Это было сентиментально. Это было по-женски, а я давно запретила себе быть просто женщиной на работе.

Но ромашки стояли. И каждый раз, когда я поднимала глаза от карт, они напоминали мне о том, что случилось 8 Марта. О том, как он протянул мне букет. О том, как сказал: «Вы похожи на ромашку». О том, как смотрел — спокойно, без напора, но так, что мне захотелось отвести взгляд. Я не отвела. Я не умею отводить взгляд. Это не в моем характере. Но в тот момент я поняла, что есть вещи, которые сильнее характера.

Я ловила себя на этом снова и снова. На том, что думаю о нем не как о пациенте. На том, что вхожу в его палату чаще, чем требуется по обходу. На том, что нахожу причины задержаться — проверить давление лишний раз, уточнить, как спалось, посмотреть на показатели монитора, хотя все данные уже были в карте.

Я оправдывала это перед собой профессиональной заботой. Пациент после инфаркта, состояние стабильное, но требует наблюдения. Он пережил тяжелый стресс, у него нет родственников в городе, он нуждается в психологической поддержке. Я — его лечащий врач. Это моя работа. Это моя работа. Это моя работа.

Я повторяла это как мантру, как формулу, как заклинание, которое должно было защитить меня от того, что я чувствовала. Но заклинания не работали.

На третий день после праздника я заметила, что он рисует. Не вид из окна — я видела эти рисунки, они лежали на тумбочке, аккуратной стопкой, и я иногда рассматривала их, когда он выходил в коридор на процедуры. Нет, теперь он рисовал другое.

Я вошла в палату утром, как всегда, с фонендоскопом на шее и картой в руках. Он сидел на кровати, откинувшись на подушку, и держал на коленях блокнот. Карандаш двигался быстро, уверенно — я заметила это еще в первый раз, когда он показывал мне рисунок. Рука художника, знающая, что делает, не сомневающаяся, не дрожащая.

— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, закрывая за собой дверь.

— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он, не поднимая головы. Карандаш продолжал скользить по бумаге.

Я подошла к кровати, взяла карту, висящую на спинке. Сделала вид, что изучаю записи — ночных показателей, утренних анализов. Все было в порядке. Давление в норме, пульс ровный, динамика положительная. Через пару дней можно выписывать.

Через пару дней он уедет.

Я отогнала эту мысль и посмотрела на него. Он все еще рисовал, и я заметила, что его пальцы слегка дрожат — не от волнения, от сосредоточения. Он был полностью погружен в рисунок, и в этом состоянии было что-то, что заставило меня замереть.

— Что вы рисуете? — спросила я, хотя знала, что не должна спрашивать. Не должна проявлять любопытство, выходящее за рамки профессионального интереса.

Он поднял голову, и я встретилась с его глазами. Серые, с темным ободком, очень внимательные. В них не было той угрюмости, которую я заметила в первые дни. Не было злости на мир, которая читалась в каждой черте его лица, когда он только поступил. Теперь в них было что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.

— Хотите посмотреть? — спросил он.

Я должна была сказать нет. Должна была проверить давление, сделать пометки в карте и уйти. У меня было еще пятнадцать пациентов, консилиум в одиннадцать, отчет для главврача, который висел над душой как дамоклов меч. У меня не было времени рассматривать рисунки.

— Покажите, — сказала я.

Он протянул блокнот.