Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

— Вы видите не только стены, — сказала я тихо. — Вы видите меня. Слишком часто.

— А вы заходите в мою палату слишком часто, — ответил он спокойно.

Я замерла. Он сказал правду — ту самую, которую я не хотела признавать. Я заходила в его палату чаще, чем требовалось. Я находила причины задержаться, когда нужно было уходить. Я искала его взглядом, когда проходила по коридору. Я думала о нем, когда заполняла карты других пациентов.

— Это моя работа, — сказала я, но в этот раз слова прозвучали фальшиво даже для меня.

— Нет, — он покачал головой. — Это уже не работа. И вы это знаете.

— Михаил Владимирович, — я взяла себя в руки, выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза. — Я понимаю, что после инфаркта пациенты часто становятся эмоциональными. Они испытывают благодарность к врачам, которые их спасли. Они могут путать эту благодарность с другими чувствами. Это нормально. Но вы должны понимать, что это временно. Когда вы выпишетесь, когда вернетесь к своей обычной жизни, эти чувства пройдут.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Я в этом уверена, — сказала я, хотя внутри меня все кричало, что я лгу.

— А если нет? — он смотрел на меня спокойно, без нажима. — Если я выпишусь, вернусь к своей жизни и пойму, что эти чувства не прошли? Что будет тогда?

— Тогда вы поймете, что это была реакция на стресс, — ответила я. — И вы справитесь.

— Вы так говорите, как будто чувства — это болезнь, которую можно вылечить.

— Иногда это так, — сказала я. — Иногда чувства — это симптомы. Они проходят, когда проходит причина.

— А если причина не проходит? — спросил он. — Если причина — это вы?

Тишина повисла в палате, тяжелая, как свинец. Я смотрела на него, он — на меня. В его глазах не было игры, не было манипуляции. Была правда. Та самая, от которой я пряталась все эти дни.

— Я не могу быть причиной, — сказала я тихо. — Я — ваш врач.

— Вы — женщина, — сказал он. — Сначала женщина. Потом врач. И вы это знаете.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что он не прав. Хотела напомнить ему об этике, о профессиональных границах, о том, что между нами не может быть ничего, кроме отношений «врач-пациент». Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав. Я знала это. Я чувствовала это каждую секунду, когда входила в его палату. Я чувствовала это, когда мои пальцы касались его запястья, чтобы измерить пульс. Я чувствовала это, когда стояла у окна в ординаторской и смотрела на ромашки, которые он мне подарил. Я была женщиной. Я была Натали. И я боялась этого больше всего на свете.

— Михаил Владимирович, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я прошу вас… не усложняйте.

— Я не усложняю, — ответил он. — Я просто говорю правду. Вы заходите в мою палату чаще, чем нужно. Я рисую вас. Мы оба знаем, что происходит. И притворяться, что этого нет, — это не решение.

— Тогда что? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, чего я сама от себя не ожидала. Отчаяние. — Что вы предлагаете? Чтобы я перестала быть вашим врачом? Чтобы я попросила Семена Борисовича вести вас? Чтобы я перевела вас в другое отделение?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— Нет. Я предлагаю вам перестать бояться.

— Я не боюсь, — сказала я, но это была ложь.

— Боитесь, — он покачал головой. — Вы боитесь чувствовать. Боитесь того, что происходит между нами. Боитесь, что это нарушит вашу жизнь, вашу работу, ваши правила. Но знаете что, Наталья Сергеевна? — он взял блокнот, открыл на странице с моим профилем. — Я тоже боюсь. Я боюсь, что вы правы, и эти чувства пройдут, когда я выпишусь. Я боюсь, что я вернусь в свою пустую квартиру и пойму, что единственный человек, который заставил меня почувствовать себя живым, — это мой врач, который забыл меня, как только я переступил порог больницы. Я боюсь, что это все — просто иллюзия, созданная стрессом и лекарствами. Но я не хочу бояться. Я хочу знать правду. И я хочу, чтобы вы тоже ее узнали.

Я стояла и смотрела на него. На его руки, держащие блокнот. На его лицо, на котором не было ни капли игры. На его глаза, в которых было что-то, что я видела только раз в жизни — когда была маленькой девочкой, бегающей по ромашковому полю, и смотрела в небо, и верила, что жизнь будет длинной и счастливой.

— Я не знаю, что делать, — сказала я тихо. — Я не знаю, как быть. Я всегда знала, как быть. А сейчас — не знаю.

— Может быть, не надо знать? — спросил он. — Может быть, надо просто… быть?

— Я не умею, — призналась я. — Я умею делать. Лечить. Спасать. Решать. А просто быть — не умею.

— Научитесь, — сказал он. — У вас есть время.

— У нас есть время? — спросила я, и в этом вопросе прозвучало все, что я боялась сказать.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которая делала его лицо светлым, почти мальчишеским.

— Пока я здесь — есть, — сказал он. — А дальше… дальше посмотрим.

Я стояла посреди палаты, смотрела на него и чувствовала, как внутри меня, там, где были стены, которые я строила годами, появляется трещина. Маленькая, почти незаметная, но живая. И через нее пробивался свет.

Я подошла к кровати, взяла его запястье. Пульс был частым — 90 ударов в минуту.

— Вы волнуетесь, — сказала я.

— Да, — ответил он.

— Я тоже, — сказала я.

И впервые за много лет позволила себе сказать правду.

Я вышла из палаты через десять минут. Мы не говорили больше ни о чем важном — я проверила давление, послушала сердце, сделала пометки в карте. Он рассказывал о своем парке, о том, какие деревья планирует посадить, какие дорожки проложить. Я слушала, и впервые за долгое время мне не нужно было никуда спешить.

В коридоре меня ждала Настя.

— Наталья Сергеевна, — сказала она, протягивая папку. — Анализы пациента из пятой палаты. Все в норме. Можно выписывать через два дня.

— Через два дня, — повторила я, беря папку.

Я смотрела на листки с цифрами, на сухие строки лабораторных показателей, и думала о том, что через