Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

— Не спится, — ответила я, чувствуя себя школьницей, которую поймали на месте преступления. — Голова болит.

Он подошёл ближе, и я увидела его лицо — спокойное, сосредоточенное, с лёгкой тенью усталости под глазами. Он, кажется, тоже не спал.

— Болит — это понятно, — он остановился рядом, и я почувствовала знакомый запах — свежий, мятный, с лёгкой ноткой кофе. — Но ходить по коридорам ночью — не лучшее лекарство. Вам нужен покой.

— Я знаю, — я отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Просто... я не могла лежать. В голове много мыслей.

Он помолчал, глядя на меня, и я чувствовала его взгляд — спокойный, внимательный, без тени осуждения.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Но лучше бы вы позвали медсестру. Она дала бы вам успокоительное, и вы бы уснули.

— Я не хочу успокоительное, — ответила я, и в моём голосе прозвучало больше резкости, чем я хотела. — Я хочу... — я замолчала, не зная, как закончить фразу.

— Что? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него. В тусклом свете коридора его глаза казались темнее, чем днём — почти чёрными, с глубокими тенями. Но в них было что-то, что заставило меня говорить дальше.

— Я хочу знать, что с ними всё в порядке, — сказала я. — Мои подруги. Они улетели. Вчера. Тем рейсом, на который я должна была лететь. И я не могу до них дозвониться. Никто не отвечает. Сообщения не доходят. И я не знаю...

Голос дрогнул, и я замолчала, боясь, что сейчас расплачусь. Я не хотела плакать перед ним. Не хотела выглядеть слабой, жалкой, беспомощной.

Но он, кажется, понял.

— Пойдёмте, — сказал он, и его голос был мягче, чем я ожидала. — Провожу вас в палату. По пути расскажете.

Он повернулся и пошёл обратно по коридору. Я смотрела на его спину — широкие плечи, уверенная походка, — и чувствовала, как внутри меня что-то расслабляется. Не отпускает, нет, но расслабляется. Как будто рядом с ним тревога становится чуть меньше, чуть тише, чуть дальше.

Я пошла за ним.

* * *

Мы шли медленно — я шаркала тапочками, он шёл рядом, чуть впереди, и иногда оглядывался, проверяя, не отстала ли я. Свет в коридоре был тусклым, только ночные лампы горели через одну, и наши тени падали на пол длинными, расплывчатыми силуэтами.

— Вы всегда работаете по ночам? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Не всегда, — ответил он, не оборачиваясь. — Сегодня моя смена. Дежурство.

— А разве врачи дежурят в обычные дни? Я думала, только в праздники.

— Дежурят всегда, — он повернул голову, и я увидела его профиль — чёткий, с прямой линией носа и твёрдым подбородком. — Больница не закрывается. Люди болеют каждый день. И ночью тоже.

— Это тяжело, наверное, — сказала я. — Не спать ночами.

— Привыкаешь, — он пожал плечами. — У врачей нет выходных. Тем более в праздники.

— В Новый год тоже работаете? — спросила я, и в моём голосе прозвучало искреннее удивление.

Он остановился.

Я тоже остановилась, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Мы стояли посреди коридора, и свет падал на него так, что одна половина лица была ярко освещена, а другая — в тени.

— Да, — сказал он. — Всегда. Новый год — не исключение.

— Но у вас же есть семья? — я не знала, почему спрашиваю. Это было не моё дело. Но мне хотелось знать. Хотелось понять, почему он здесь, в эту ночь, в этом пустом коридоре, со мной.

Он помолчал. В его глазах мелькнуло что-то — тень, воспоминание, боль? — но быстро исчезло.

— Нет, — сказал он просто. — У меня нет семьи в этом городе. Родители далеко, в другом регионе. Братьев, сестёр нет. Жены тоже нет. Так что работать в праздники — даже удобно. Кому-то же нужно.

— А друзья? — спросила я тихо.

— Друзья есть, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то грустное, что-то такое, от чего у меня защемило сердце. — Но они тоже работают. Или празднуют с семьями. Не хочется им мешать.

Я смотрела на него и думала о том, как это — быть одному в новогоднюю ночь. Сидеть в пустой квартире, или в больнице, среди чужих людей, и слушать, как за окном взрываются фейерверки, и видеть, как чужие семьи собираются за столами, и знать, что у тебя нет никого.

Я знала это чувство. Не так остро, не так глубоко, но знала. Одиночество — это когда ты смотришь на светящиеся окна и понимаешь, что ни в одном из них не ждут тебя.

— А вы? — его голос вернул меня в реальность. — Вы говорили, должны были лететь на море?

— Да, — я вздохнула. — С подругами. Мы планировали встретить Новый год в тёплых странах. На солнце. У океана.

— И что случилось?

— Авария, — я развела руками. — Мы с Ольгой ехали в аэропорт, и... вы знаете. Теперь я здесь. А они там. Или... я надеюсь, что там.

— Не дозвонились? — спросил он, и в его голосе не было любопытства — только спокойное, профессиональное понимание.

— Никто не отвечает, — я почувствовала, как голос начинает дрожать, и сжала кулаки, чтобы взять себя в руки. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не берёт трубку. Сообщения не читают. И я не знаю... я не знаю, что думать.

— Может, у них ещё не включили телефоны, — сказал он. — Или роуминг не подключили. Или они просто спят — там же разница во времени.

— Я знаю, — я кивнула, но внутри меня ничего не изменилось. Тревога сидела там, на дне, и никуда не уходила. — Я знаю, что это глупо. Что я паникую. Но я не могу...

Я замолчала, не зная, как объяснить это чувство. Как объяснить, что внутри меня живёт страх, который не поддаётся логике. Который не слушает доводов рассудка. Который просто есть, и всё.

— Это не глупо, — сказал он тихо. — Вы волнуетесь за близких. Это нормально.

Я подняла на него глаза. Он стоял напротив, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня поверить — он действительно понимает. Не просто говорит правильные слова, а понимает, чувствует, знает.

— Вы тоже кого-то ждали? — спросила я. — И не дождались?

Он помолчал. Пауза затянулась, и я уже пожалела, что спросила. Это было слишком личное. Слишком глубоко. Слишком...

— Да, — сказал он наконец, и в этом одном слове было столько всего, что я невольно затаила дыхание. — Ждал. Не дождался.

Он не стал уточнять. И я не стала спрашивать. В этот момент между нами повисла тишина — не та, давящая