Дети Афродиты - Вера Колочкова

– Спасибо, конечно… Но… Вы только за этим сюда меня вызвали?

– Нет. Нет, конечно. Я, собственно… Я должен вам сообщить… Вернее, уполномочен… В общем, на подводной лодке, где служил ваш сын Стрелков Виктор Алексеевич, произошла авария. Он большую дозу схватил, сейчас в госпитале лежит в Мурманске.

– Простите, не поняла… Какую дозу? Вы говорите проще, а то у меня от волнения вербальное восприятие нарушено.

– Какое, не понял, восприятие?..

– То есть я от волнения не понимаю ничего…

– А! Ну, так бы и сказали. А то – вербальное… Выбирайте выражения, гражданка Стрелкова. Здесь вам не школа вообще-то, здесь военкомат. Здесь надо выражаться просто и ясно.

– Извините. Я больше не буду. Так про какую дозу вы говорите, я так и не поняла?

– Да что тут не понимать, гражданка Стрелкова? Ну, если говорить проще, то облучился он. Так понятнее? Доза радиации слишком высокая, уже ничего нельзя сделать. Завтра его из госпиталя выписывают и на поезд посадят, так что послезавтра встречайте сына на вокзале. Номер поезда я вам сейчас скажу…

– Погодите, я все равно не понимаю. То есть… как это – ничего нельзя сделать? Он что…

– Да вы не волнуйтесь так, говорю же, послезавтра приедет. Месяца три поживет еще. А может, и полгода протянет. Всякое бывает.

– В каком смысле – протянет? А… Потом?

– А потом умрет. Что ж вы никак понять не можете, уважаемая гражданочка Стрелкова! Авария, говорю, была на подводной лодке! Кто там был, всем по полной программе досталось. Это ж все-таки армия, это вам не школьная игра в «Зарницу».

– Да как вы… Да как вы смеете разговаривать со мной так… То есть, как вы можете такое говорить о моем сыне…

– Ну, ну, тихо. Я ж понимаю все и очень даже вам сочувствую. Что делать, работа у меня такая. Водички хотите? Или валерьяночки?

– Нет! Нет… Но как же… Господи, Витя, сынок… Да что же это…

– А вот причитания ваши прошу мне не предъявлять, уважаемая гражданка Стрелкова. И вообще… Вы лучше понимайте про себя, что вы не кто-нибудь просто так, а вы мать героя. Гордиться надо таким сыном, а вы. Устраиваете тут!

– Чем гордиться? Что он умирает?

– Ну, вот уже и слезы… Давайте я вам все-таки водички налью. И это… Успокойтесь, пожалуйста. Ну, я не знаю… Как-то по-матерински, по-геройски… Видели, сейчас везде новая кинокартина идет – «Романс о влюбленных»? Я, к примеру, три раза с семьей ходил. Не видели, нет?

– Нет…

– А жаль. Обязательно сходите, посмотрите. Там тоже про мать есть, у которой сын на службе погиб. Геройски погиб, не струсил. А она так, знаете, отнеслась к этому… Очень патриотически отнеслась. Мой сын, говорит, выполнял свой долг, и мы не должны плакать! Потому что смерть за родину – это и есть жизнь! Во как… Прямо мурашки по коже. Я когда это место смотрю, все время думаю – вот бы у наших солдат все матеря такие были…

Ей даже слух не резануло это «матеря». И предложение пойти посмотреть фильм не вызвало никаких эмоций. Что с него возьмешь, с Петренко А.  М. На службе человек, только и всего.

Встала со стула, молча пошла к двери. Портфель тяжело оттягивал руку. Даже не оглянулась на возмущенный голос, толкнувшийся в спину:

– Гражданка Стрелкова! Елизавета Максимовна! Вы же бумагу с благодарностью взять забыли.

Махнула безвольно рукой. Тихо закрыла за собой дверь.

А через день она встречала на станции Витю. Поезд был проходящий, стоянка две минуты, только на перрон выпрыгнуть. Еще и не угадаешь, где тот седьмой вагон остановится, в котором Витя едет… И трясучку слезно-горестную надо спрятать, а на лицо, наоборот, беззаботную улыбку надеть. Счастье все-таки. Сынок вернулся. Будто с войны…

Поезд подошел, обдал гарью. Первый вагон, второй, третий… Седьмой далеко протащило, пришлось бегом бежать… И про улыбку забыла! Как увидела сына, так ноги сразу подкосились, ватными сделались. Потому что это был не Витя. Ничего от прежнего парня-красавца не осталось. Грех сказать: не узнала в этом доходяге сына. И не сдержалась, кинулась к нему на грудь, затряслась в плаче. А он улыбнулся спокойно, погладил по волосам:

– Ну что ты, мам, не надо… Пойдем домой. Очень домой хочу. Соскучился.

– Да, сынок, конечно. Пойдем… Отдохнешь немного, а вечером друзья твои придут. Я их позвала уже, и Славика, и Володю, и Женьку. Сейчас придем, стол накрою… Радость-то какая, Витенька!

Потом Витя с друзьями гуляли остаток дня. Она им не мешала. Она вообще старалась никогда к сыну со своими установками не лезть, хотела, чтоб он самостоятельным мужчиной вырос. Боялась помешать излишней материнской любовью, потому как без отца рос. Даже Витя и не помнил толком отца. Она рано овдовела.

Хотя особых проблем со взрослением Витя и без того не испытывал, ему все легко давалось. И учился хорошо, и девушки его любили. В институт после армии собирался поступать, в архитектурный. Живописью увлекался, неплохие картины писал… У него на чердаке в школьные годы даже что-то вроде стихийной студии образовалось. Шагнешь, и обязательно в какие-нибудь штуки вляпаешься. В натянутый на подрамник холст или в приготовленную для натюрморта старую глиняную вазу… Единственное, чего на чердаке не хватало, так это света. Оконце было обыкновенное, слуховое. А свет для художника – это все. Так Витя говорил.

Друзей она заранее предупредила, конечно же. Чтобы никаких вопросов, ни ахов, ни вздохов не было. И удивленно-горестных лиц тоже. Гуляйте, веселитесь, как будто Витя благополучно отслужил и домой вернулся. И девчонок звать не надо. У девчонок душонка все равно бабья, жалостливая, увидят Витю, какой он стал, и не удержатся, все эмоции на лицо выплеснут.

Ребята изо всех сил старались, конечно. Хорошо посидели, душевно. Смеялись, песни под гитару пели, Высоцкого слушали. А потом ребята ушли, и надо было как-то начинать жить… То есть с бедой жить. И в горестном ожидании. И с безумной надеждой на чудо – а вдруг пронесет?

Она каждое утро, как обычно, уходила на работу, а Витя оставался дома. Чуда не получалось, Витя таял на глазах. Но держался молодцом, если можно употребить для его состояния это дурацкое выражение. Грустный такой молодец. Сам о себе все понимающий. Она однажды не выдержала, разрыдалась на кухне, и он попросил чуть грубовато:

– Не надо, мам. Пожалуйста. Мне от твоих слез не легче. И знаешь что, мам? Я тебе сейчас скажу, только ты не говори ничего в ответ, ладно? В общем, потом… Ну, когда со мной это случится… Ты тоже сильно не плачь, ладно? Мне спокойнее, когда ты не плачешь. Я буду оттуда на тебя смотреть и радоваться, что ты не плачешь…

Собралась в кулак, закивала головой, соглашаясь. И больше при нем не плакала.

А однажды он на чердак поднялся. Долго там пробыл, потом спустился на кухню, показал ящик с красками:

– Смотри, высохли… Я поработать хотел, а краски высохли. И кисти тоже.