Любовь для начинающих пользователей - Катя Ткаченко

И сделаны они не из реек и папиросной бумаги — они прочные, на каркасе из специальной проволоки, и обтянуты легчайшей тканью.

Наши с дедом змеи, как правило, застревали в соснах, что росли возле дачного участка, иногда они запутывались в ветвях так высоко, что приходилось перерезать бечевку, и тогда змей пропадал.

Он был виден снизу, но снять его было нельзя.

И он торчал там и торчал, а потом начинались дожди, и бумага рвалась, и он падал на землю — груда почерневших склизких реек и какие–то мятые, грязные лохмотья.

Дистанционное управление змеем, между прочим, тоже возможно — через бечеву, нитку, верёвку.

Но мне всё–таки кажется, что слово «дистенциальный» происходит от какого–то другого, вот только я никак не соображу, от какого.

Точнее, я что–то чувствую, но не могу вспомнить.

Нечто похожее я слышал на уроке в самом конце последней четверти.

Во второй половине мая.

Тогда ещё было не так жарко, тогда ещё шли дожди.

Мать начинает собирать мои вещи.

Вначале она достаёт из шкафа сумку — её мне купили в прошлом году, когда отправляли в лагерь на Азовском море.

Лагерь оказался полным дерьмом, про море я вообще молчу. Впрочем, кое–что хорошее там всё же было.

Она мне потом написала несколько писем по мейлу, но после третьего отвечать я перестал — заленился, хотя целоваться с ней было прикольно, а больше она ничего не разрешила, даже потрогать грудь.

Сумка большая, её надо таскать на плече, бывают ещё сумки с колесиками, но такую мне не купили.

— Что ты возьмешь с собой? — опять спрашивает мать, и я опять говорю, что не знаю, что мне, в принципе, всё равно.

Мать выгребает из шкафа мои майки и начинает сортировать.

Эта — в сумку, эта — обратно.

— Наоборот, — говорю я, — положи вот эту, а не ту!

Мать свирепеет.

Она всегда заводится сразу, но и быстро отходит.

Отец — наоборот.

Мать говорит, что у отца толстая кожа и её трудно пробить. Но уж если пробьешь, это надолго!

Как–то отец не разговаривал со мной целую неделю.

Я ничего такого не сделал, я не таскал его сигареты — я вообще не курю, я не смотрел его видеокассеты с порнухой. Они у него правда есть, это не шутка.

Я всего лишь потерял компакт–диск.

Точнее, не потерял, у меня его украли.

В школе, из сумки, какой–то козёл — узнал бы кто, набил бы морду.

Но диск пропал, отец устроил кипеж и не разговаривал со мной целую неделю.

Мать выгребает из шкафа джинсы.

Синие, голубые, белые, чёрные.

Зачем мне столько штанов всего–то на две недели?

Хватит двух пар, синей и голубой, для чёрных сейчас слишком жарко, а белые быстро пачкаются, и их надо постоянно стирать.

Не Симба же будет это делать, а мне самому в лом!

Я всё пытаюсь понять, откуда взялось слово «дистенциальный», и — наконец — что–то нащупываю.

Дело было действительно в школе, на одном из последних уроков литературы. Нам объясняли смысл термина «экзистенциальный» — что это значит, я так и не понял, но само слово мне запомнилось.

— Положи голубые и синие, — прошу я матушку, — мне хватит!

— Сам бы положил, — ворчит мать, а потом спрашивает: — А поедешь в каких?

Правильно, нужно выбрать, в каких штанах я поеду, а вторые положить в сумку. То есть класть надо не голубые и синие, а только голубые. Или только синие.

Голубые мне нравятся больше, поэтому я решаю ехать в них.

В голубых джинсах и белой футболке с надписью «Don’t touch».

Футболку мне откуда–то привёз отец в прошлом году.

По–моему, из Испании, хотя надпись на английском.

«Don’t touch».

«Не трогай!»

То бишь не замай, не лапай, отвали, убирайся.

Я иду по улице и меня не стоит трогать.

В лагере на Азовском море у меня была другая любимая майка, с надписью «Who is my girl?».

Кто моя девушка?

Девушка нашлась на второй вечер, ей тоже было четырнадцать, и она в первый раз в жизни приехала на море.

Ей жутко не повезло: море было Азовское, а это просто чахлая, мутная лужа.

Я гордо рассказывал ей, что такое настоящее море, а сам смотрел на её грудь.

Хотя назвать это грудью было трудно.

Если судить по тому, что творится под майкой у матушки.

Интересно, какая грудь у Симбы, наверняка меньше, чем у матушки, но больше, чем у той девчонки из лагеря.

Девчонка прочитала надпись на майке, засмеялась и сказала:

— Я!

Дистенциальный коблоид самодовольно улыбнулся и решил, что пришла пора вдвоём прогуляться вдоль моря — отчего–то мне захотелось сделать это так, как показывают во всяких глупых фильмах, на которые отец натыкается во время ежевечернего заппинга.

В этих фильмах парочка берётся за руки и бредёт по мелководью навстречу закату.

Или, ближе к полуночи, — в сторону картинно нависающей над морем луны.

Я взял её за руку, и мы потащились по азовскому мелководью, от воды несло не свежестью, а гнилью, и была она чересчур тёплая. Я бы даже уточнил — отвратительно тёплая.

Временами под ноги попадались то ли камушки, то ли ракушки, хорошо ещё, что ни один из нас не порезал себе пятку.

Мы шлялись так по воде минут пять. А потом вернулись обратно на берег.

— Свитер, — сказала матушка, — надо обязательно взять свитер, вдруг погода испортится.

Дай ей волю, она засунет мне ещё и куртку, и шапку, и осенние ботинки.

— Хорошо, — сказал я, — положим свитер, и хватит.

— А на ноги? — спросила мать.

— Сандалии, — сказал я.

— Возьми кроссовки, — сказала мать.

— Зачем? — удивился я. Кроссовки–то были старые, потрёпанные. — Жара вон какая стоит, что я в них ноги парить буду, ещё грибок заведётся!

Грибковый аргумент, похоже, показался матери убедительным, но свитер она мне всё–таки всучила.

Ещё я положил в сумку несколько компакт–дисков, пару любимых видеокассет, одну с «Люди в чёрном», другую — с последними «Звёздными войнами».

— Почитать возьмёшь что–нибудь? — спросила мать.

Она явно намекала на то, что надо взять почитать что–нибудь из школьной программы.

— Нет, — сказал я, — ничего пока не хочу читать…