Роман… С Ольгой - Леля Иголкина

— Кострома, — спокойно отвечает муж, кивком приказывает мне повернуться, чтобы стать к нему спиной. — Помассировать? Устала?

— Опять на «А»? — скулю и обращаюсь. — Спасибо, но можно посильнее. Ни в чем себе не отказывай, любимый. Представь, что замешиваешь тесто. Почеши, пожалуйста, между лопаток. Да-а-а, — удовлетворение шиплю и подставляюсь под большие руки.

— Я не специально. Лёль, направляй меня. Куда дальше?

У Ромки крепкие и тёплые ладони. Он мягко укладывает их мне на спину и круговыми, ритмичными, неспешными движениями разминает затёкшую, но выгнутую из-за беременного живота поясницу.

— Нормально? — склонившись надо мной, хрипловато шепчет, задевая шершавыми губами вспотевший от жары висок. — Прилечь не хочешь?

— Нет, не могу лежать. Только прикорну, как детка моментально начинает шевелиться. Вернее, я чувствую её малейший поворот. Ш-ш-ш, — прикрыв глаза, утыкаюсь лбом в сложенные друг на друга руки, вращаю тазом, расположенным на фиолетовом фитболе. — Нажимай и отпускай. Ритмичнее и… Этот мячик — моё спасение. Очень мягко и удобно. Не хочу вставать. А-а-а-а…

«Господи, как долго ждать?» — про себя визжу, а для Юрьева сцепляю зубы и, проглотив язык, по-партизански замолкаю.

— Однозначно схватки участились. Ты вертишься, как уж на сковороде. Оль, позвать врача? Что чувствуешь?

Как-то всё одномоментно навалилось. Откровенно говоря, проще сказать, чего у меня нет. Я не слышу тишину, прошла расслабленность, исчезло в неизвестном направлении с трудом приобретенное умиротворение, спокойствие, по всей видимости, безвестно кануло в небытие. Зато материализовались спазмы желудочно-кишечной направленности и чужеродной силы, появились мышечные судороги во всех конечностях, повысилась потливость, присоседился лихорадочный озноб к излишней щепетильности. Синдром беременных во всей красе. Ах да! Подозрительность и паника, не соответствующая моему характеру чувствительность, лёгкая безынициативность, но сверхэмоциональность и почти собачий нюх откуда ни возьмись явились.

— Не надо. Откуда ты всё знаешь? Считаешь, что ли? Снимаешь показания? Ты лучше КТГ, мой Юрьев! Фиксируешь интервалы или наобум вещаешь? — вполоборота обращаюсь, ложусь щекой на взмокшие ладони, кошу глаза, вращаю расширенным до безобразия зрачком, а шмыгнув носом и громко хрюкнув, хмыкаю. — Хм-р-р! Прости. Я как свинья. Жирная, неповоротливая, скрипящая дрезина. Я безобразная махина. Твоя жена — попавшая в рыболовные сети огромная медуза, у которой вот-вот из нижнего отсека вытечет довольно склизкая кислотная субстанция.

— Нет. Прекрати.

— Я не спрашиваю, Юрьев. Это очевидно. Сто-сто-сто — грудь, талия и бёдра. А где же будем делать поясок-кокетку? Никогда не понимала содержание этого анекдота. Видимо, за это и пострадала. У меня узкий таз, но кесарево сечение почему-то не показано. Как так? Для всех подобное нормально, как будто даже хорошо. Естественно! Речь же не о них идёт. Справится девица собственными силами. А девице, прости Господи, сорок полных лет. Она уже не молода. Была девицей, когда мать в себе носила. Садисты-ы-ы-ы! Я, видите ли, контролирую процесс. Рожу самостоятельно, без чёртовых разрывов и любопытных посторонних глаз. Всего делов-то. Ты примешь роды, — задушенно смеюсь. — А что? Опыт точно есть!

Ребёнок ниже, что ли, опустился? Ещё чуть-чуть во мне продвинулся?

— Хочу выпрямиться, — пытаюсь оттолкнуться от пружинящей поверхности фитбола. — Ром, отпусти. Сколько уже прошло?

— Хорошо.

— Сколько? Только без прикрас. Правду, какая есть.

— Пятнадцать часов.

— Два рабочих дня и небольшой задел на будущее, — сердито фыркаю. — А перерыв и выходные в этом злачном месте коллективным договором предусмотрены?

— И даже профсоюз тут есть. Чего изволишь, дорогая?

— Мне бы на курорте отдохнуть. Смотаться на моря, понюхать ароматы диких прерий, поскакать на зебре, например, копытами изрезав африканские саванны, пощекотать слонов, понаблюдать за тиграми. Желание есть! С возможностями, черт возьми, беда. По этому подпункту я, как и все, вообще не оригинальна. Сучья бедность. Будь она неладна!

— Услышал. А заявление ты писала?

— Конечно. Хочу уведомить, что постоянно и неоднократно. Я очень нервная, но в важном деле расторопная.

— В таком случае вы можете рассчитывать на благоприятную резолюцию на заявлении.

— То есть… — подначиваю мужа.

— Ваше желание будет учтено и через год, наверное, исполнено.

— Отлично. Приятно знать, что интересы роженицы Юрьевой хоть кто-то в этой мерзкой богадельне представляет. Хочу подать жалобу на… Ты куда? — отклеиваюсь от мяча, приподнимая голову.

Муж обходит мою тушу, становится передо мной и пропустив сквозь потные подмышки руки, с чмокающим звуком отлепляет «студенистую кровяную колбасу» от резинового шара. Ногой футболит ненужный антураж и устраняет единственную преграду между нами.

— Армав-и-и-и-р, — продолжая играть, вдруг неожиданно выскуливаю название небольшого города. — Мне, кажется, хана.

Отечественная география здорово очищает мозг и отвлекает от навязчивых и нехороших мыслей, связанных с неизбежной смертью при приближающемся родоразрешении.

— Тебе на «Р», — обмякаю на его груди. — Боже, словно печка. Юрьев, твою мать, ты заболел? Нашел время. Простудился летом, что ли? Ромка-Ромка! — потираюсь об охваченную пламенем мужскую кожу.

— Нет.

— Температура?

— Нет. На мне одна рубашка, операционные штаны и резиновые тапки, надетые на босу ногу. Оль…

— Ядерный реактор, честное слово. Отойди, — пытаюсь отпихнуть, но ни черта не получается. — На «Р». Говори на «Р», — сиплю ему на ухо.

— Рим.

— Нет такого города, — хихикаю, как идиотка.

— Столица Италии.

— В России, Рома. Мы перечисляем только наши города. Деревни и тому подобное, конечно, не считаются. У нас по области только этих Ольгинок штук пять.

— А областные центры?

— Что?

Я не понимаю, о чём мой муж бормочет.

— Рыбинск, — с ответом всё равно находится довольно быстро.

Чёрт-чёрт! Лучше бы молчал.

— На «К»? Опять? — зубами прихватываю кожу на его щеке. — Ты сладко пахнешь, — щекочу кончиком носа губы мужа, вытаскиваю язык и провожу им, попадая острием в его ноздрю. — ПОтом, кровью и какой-то цитрусовой хренью. Господи, я точно сейчас вырву. Надушился, как гусар, случайно заглянувший в доморощенный бордель.

— Калуга, — держит крепко и не собирается сдавать своих позиций. — Доморощенный?

— Это означает местный. Голова совсем не варит.

— Ещё бы! Снаружи адская жара и бешеная влажность. Оль, я произнес: «Калуга».

— Господи, на «А»? Серьезно?

— Пора взять помощь зала, Лёлик.

Он снова намекает на врача.

— Она ещё не пришла? — отрываюсь от него, поднимаю голову, чтобы встретиться с Юрьевым глазами. — С именем не передумал?

— Нет.

— Боже, это будет очень смешно, — ладонью прикрываю рот. — Твою мать, — морщусь от резкой боли и снова утыкаюсь лбом в глубокий треугольный вырез голубой рубашки. — Тебе идёт этот наряд. А декольте — отпад!

— Матери только