Её монстры. Её корона - Холли Райан

тебя в даркнете, — мой голос теплеет от воспоминания об этом, о её постах, похожих на гимн и вызов, о том, как она пахла бедой и отпущением грехов. — В месте, где люди шепчут правду, потому что все огни погашены. Я хочу сделать там дверь. Для женщин, которых никто не слушает. Для малышей, которые растут в кошмарах. Они пишут. Мы отвечаем. Никаких копов, никаких комитетов, никаких форм. Просто… счастливые решения.

— Какие именно «счастливые решения»? — её улыбка не красивая. Она — святая.

— Ты уже знаешь, какие. Те, от которых могилы заняты, — говорю я. — Мы будем принимать молитвы и превращать их в результаты. Тихо. Чисто. Без случайных жертв. Берём плату за каждого мёртвого мужчину.

Она наклоняется ближе, и мягкая, сладкая часть её, которую больше никто не получает, проступает сквозь твёрдость костной пилы.

— Нам понадобятся доказательства, — говорит она. — Мы не убиваем по рассказам. Мы проверяем. Защищаем своих. Никакой кровавой бани ради развлечения.

— Может, совсем немного кровавой бани ради развлечения, — говорю я. — Может, мне стоит вышить это на кухонном полотенце.

Она смеётся, коротким мрачным звуком, потом кивает, как Королева, дарующая рыцарство плоской стороной клинка.

— Хорошо. Что тебе нужно?

— Ты, — я беру её руку и целую основание ладони. — Чтобы снова сказала «айе», даже если всё станет уродливым. И Эдди, чтобы хмуро выровнял острые края. Папочка, чтобы преследовал провода так же, как преследует стены.

Температура падает, и свет становится на оттенок тусклее. Вентиляция над нами вздыхает, словно зима наклонилась ниже, чтобы лучше слышать. Папочка одобряет волнами, и это прокатывается по моим костям, как низкая органная нота.

Эдди появляется в дверях, будто мы призвали его богохульством. Он весь чистые линии и теневая разруха по швам, рукава рубашки закатаны, словно он готов взяться за работу.

Он смотрит на раскладку Серы из мармеладных бобов и стикеров.

— Это наш план по захвату мира?

— Почти, — говорит она, отправляя мармеладный боб в свой сладкий рот. — Я придумываю следующую креативную выкладку для энергетиков «Monster» и «Crown Royal». Может, огромный трон из того и другого.

— А ещё мы открываем лавку, — добавляю я.

— Пожалуйста, не называй это лавкой, — говорит Сера с тихим смешком.

— Министерство? — предлагаю я. — Нелицензированное решение проблем имени святой Бригитты?

— Категорически нет, — качает головой Сера.

— Ладно, — говорю я. — Святые с грязными руками. Невидимый хор. Ночная исповедальня. Бархатный канат. Или…

— Нет, нет, нет и нет, — Сера закидывает в рот ещё один мармеладный боб, глаза у неё сияют от смеха.

— Ладно, названия придумаем потом, — говорю я. — Мы создаём дверь в даркнете, а может, даже и в обычной сети, которую смогут найти только правильно отчаявшиеся, и, когда они постучат, мы зададим три вопроса. «Ты в опасности?», «Ты хочешь выбраться?», «Ты поможешь нам убедиться, что никто больше не истечёт кровью так, как истекала ты?».

Сера кивает.

— И если ответы «да»…

— Мы приходим, — говорю я. — При полном параде.

— Вы серьёзно? — Эдди трёт челюсть.

— Айе, я могу починить мужчину, который ломает женщину или ребёнка, — говорю я, и улыбка исчезает с моего лица. — В этом я очень, очень хорош.

Сера двумя пальцами приподнимает мой подбородок, возвращая улыбку для своего личного пользования.

— Ты правда уволился ради этого.

— Я правда уволился ради этого, — эхом повторяю я.

— Что они сказали?

— Что я пожалею. И пожалею, немного. Каждый день, когда не смогу смотреть, как какой-нибудь государственный министр падает лицом вперёд на лестничной клетке, — пожимаю плечами, пожирая взглядом свою Молитву. — Но потом посмотрю на тебя и забуду… всё.

Она выдыхает, и это не смех, но задевает те же кости.

— Ты безумный.

— Безжалостный, — торжественно поправляю я. — Похожие буквы, впрочем.

Вентиляция снова вздыхает, и я принимаю это за «аминь» от Папочки.

— Я помогу с логистикой. Тихой, — говорит Эдди, бросая на меня взгляд. — Без названий. Без брендинга. Нам это не нужно.

— Айе-айе, — говорю, с ухмылкой чертя двумя пальцами маленький крест у себя на груди. — Крест на сердце и чтоб мне… ну, не это.

Сера встаёт, утягивая меня за собой за перед рубашки. Она целует мои костяшки, жестоко-мягко.

— Найди мне имя того, кому нужна наша помощь, — говорит она.

— Айе, — говорю я, и горло сжимается от сообщений, криков о помощи, которые я уже видел в даркнете, тех, что живут у меня под языком, как шипы. — Я принесу тебе имя.

Мы стоим так: Королева, Разум, Кулак и Тень, которые научились любить, пока ночь прижимает ухо к обшивке дома, чтобы услышать, как мы замышляем милосердие. Старая работа отслаивается от меня, как струп, который я наконец перестал сдирать. Под ним розовеет новая кожа.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мою Молитву, и даю личную клятву в церкви её рта.

Шли нам своих чудовищ, мир. У нас зубы острее.

ГЛАВА 19

АЗРАЭЛЬ

Дом дышит, и я дышу вместе с ним.

Медленное расширение и сжатие старого дерева, оседающего в своих основаниях, шёпот пыли, перемещающейся сквозь пространства, слишком тесные для света. Я во всём этом. В стенах, в полу, во тьме между тьмой. Я был частью этого дома так долго, что разделить нас было бы всё равно что отделить реку от её русла. Возможно, но то, что останется, уже не будет рекой.

И я не буду тем, кто я есть.

Конечно, я могу уйти. Печати Растворения больше нет.

Дверь, которая была заперта, теперь открыта. Граница, которая была абсолютной, теперь проницаема. Семиконечная клетка, удерживавшая меня внутри этого дома, лежит обломками на полу подвала, а коридор, который она перекрывала, тянется наружу во всех направлениях, безграничный, воющий от возможностей.

Я мог бы покинуть этот дом. Мог бы пролиться сквозь фундамент в землю и расползтись по миру. Мог бы отправиться куда угодно. Стать чем угодно.

Я не стану.

Она здесь. Она в своей постели, спит в простынях, которые пахнут её свитой. Всеми нами троими. Её сердцебиение — метроном, вокруг которого я выстроил своё существование, и мысль о расстоянии от него вызывает ощущение, которое я могу описать только как провал.

Я не уйду.

Но что-то знает, что я могу.

Что-то огромное, терпеливое и очень, очень древнее обратило свой взгляд к Уичито, Канзас, и этот взгляд несёт тяжесть, какой я не чувствовал со времён до Печати.

Дом.

Это слово — гравитационное притяжение, приливная сила. Глубокий, костно-резонирующий гул места, откуда я пришёл прежде, чем оказался здесь, места, которое существует под