Босс скучает - Татьяна Тэя

Я бы упала, если бы не подоспевший Герман. Он ловит меня на полпути к земле.

— Ай, блин!

Слезы мигом брызжут из глаз, потому что острая боль в лодыжке на секунду затмевает разум.

— Варь? Ты как? — раздаётся над ухом.

Утыкаюсь носом Герману в плечо, а пальцами впиваюсь в ткань пальто.

— Я… Я… — глотаю воздух, не в силах продолжать от острой боли, но вздох за вздохом становится легче. — Моя нога. Мои туфли.

— Сейчас.

Герман впихивает меня обратно в машину, усаживая на пассажирское сиденье. Правая нога сама собой выскальзывает из застрявшей туфельки.

— Сейчас пройдёт, — обещает он.

Герман массирует мою ступню очень нежно и деликатно. Обхватывает подъем горячей ладонью, растирает кожу и пытается слегка покрутить стопой, проверяя, больно мне ещё или нет. Если бы не знала, что он финансист, заподозрила бы в нём склонность к спортивной медицине.

— Так нормально? Или болит? — в его голосе беспокойство и участие.

Смотрю на его склонённую голову, тёмные волосы легли волной от влажной мороси, висящей в октябрьском воздухе.

— Н-нормально, — заикаюсь я уже даже не от боли. Потому что она под волшебными манипуляциями Германа отступает.

Близость и прикосновения Островского туманят разум. Впервые мы так близко. Он присел, осматривая меня, и я смотрю на него сверху вниз. Эти прикосновение не похожи на касания руки или плеча, более интимные, более интенсивные.

— Ты все ещё плачешь, — замечает он, свободной рукой смахивая покатившуюся слезу с моей щеки.

— Это нечаянно и уже не от боли. Чувствую себя глупо, если честно. Спасибо, что не дал мне упасть.

— Зря благодаришь, — ворчит он, — это ведь я так неудачно припарковался.

— У твоего «крузака» высокая подножка. Слышала, что мужчины меряются… автомобилями. У кого больше, тот и круче, всё в таком духе. Да? Ну, судя по размерам… этой машины, можно сделать кое-какие выводы. Ну и я могла бы посмотреть под ноги, когда вылезала. Ещё есть желание взаимно посыпать голову пеплом в знак раскаяния? — вот так: то ли напала, то ли сгладила, ума не приложу, почему рядом с Германом так сложно прикусить язык вовремя?

Островский усмехается и убирает от меня руки. Поток чудодейственных прикосновений, увы, окончен.

— Давай посмотрим, что там с твоей обувью.

Прищурившись, наблюдаю, как он аккуратно выкручивает шпильку из дырки в люке. Только чуда не происходит. Каблук поломан к чертям, а я расстроена. День неудач какой-то, начиная с погоды.

— М-да… — забираю обувь из его рук. — Тут нужен конкретный ремонт.

— Или новая пара, — веселеет Герман и обводит бульвар взглядом. — Пошли в магазин зайдём. До встречи ещё есть время. А кофе придётся перенести на другой раз.

Последнюю фразу он произносит с такими ласкающими интонациями, что я не знаю, куда мне посмотреть, чтобы не на него, а то ещё краснеть начну.

— Да я даже не знаю, — как-то мнусь. — Может, ты без меня, а?

— Куда? В магазин? Нет, прости, обувь очень индивидуальная штука.

— Да не, на встречу.

Кажется, я превращаюсь в настоящую девочку: одна поломка, и я сбита с толку. Но не могу же я как в той известной рекламе открутить оба каблука и пройтись с широкой улыбкой по улице. А так у меня будет время вызвать такси, сгонять домой и вернуться с небольшим опозданием.

— Тут тоже без вариантов. Нет.

Кое-как на поломанной туфле поддавшись уговорам Островского, я ковыляю в магазин.

Стоит нам подойди ближе, как мои пальцы на его локте сжимаются. Герман притормаживает, вопросительно смотря на меня.

— Ну куда ты меня ведёшь? — недовольно ворчу я.

— Внутрь.

— Это же ДЛТ!

Фраза эта звучит, как обвинительный приговор.

— И что дальше?

Он опять тянет меня к входу, не слушая никаких возражений. Мы заходим в ДЛТ, где помимо нас, считай, нет народа. Да и те, кто праздно шатается по магазину, скорее похожи на экскурсантов, чем на покупателей.

— Слушай, может, не надо? Я как-нибудь сама перекантуюсь.

— Это ещё почему? Не надо?

— Здесь это… Цены как номера телефонов, — повторяю заезженную шутку. — Не думаю, что поломанный каблук стоит того, чтобы покупать новую пару именно здесь.

Следующие слова Германа дают понять, что платить за туфли намерен он сам.

— Ты думаешь, меня цены тут пугают?

— Нет, не думаю, что пугают. Не после того, как ты купил фирму у Возова. Кстати, напомни, а зачем ты её купил?

Мой вопрос остаётся без ответа. Я получаю лишь тяжёлый молчаливый взгляд. Наконец, мы доходим до обувного отдела, и я очень стараюсь не думать о ценниках, вот честно.

— Я тебе потом все верну.

— Ты серьёзно?

— В общем-то да.

Мы сверлим друг друга взглядами, у Германа на щеке появляется опять эта его завлекательная ямочка, от которой я, оказывается, таю.

— Считай, это подарок.

С барского плеча? Хм? Прищуриваюсь, смотря на него.

— В честь чего? До нового года далеко, до моего дня рождения тоже.

— Не в честь чего, а в качестве. В качестве извинения.

Я думаю, что извиняться ему все же не в чем, но качаю головой и неожиданно сбалтываю.

— Кажется, у тебя вошло в привычку покупать мне обувь.

Герман вскидывает взгляд, и оба мы знаем, о чем сейчас думаем. О том дне в Рио на рынке хиппи, и о шлепках. Они, кстати, до сих пор пылятся в моем шкафу, ждут следующего лета, когда я опять не решусь их надеть. А выкинуть как-то рука не поднимается. Да и удобные они, чего уж врать.

— Пойдём, — сметает он любые мои возражения одним коротким словом и тянет за руку за собой.