С любовью, папочка - Марго Скотт

Мой оргазм накатывает и разбивается, как волна о скалы. Мы вскрикиваем одновременно, когда он проникает глубоко, а затем удерживает себя внутри меня. Я чувствую, как пульсирует его член. Я прижимаюсь к его бедрам, сжимая каждый дюйм его ствола, когда он входит в меня, и я обхватываю его.

После мы падаем на кровать, потные, тяжело дышащие и завершенные.

— Это было… — Я не могу подобрать слов. Но Лукас понимает это, понимает меня.

Я поворачиваюсь к нему лицом и обхватываю его щеку. Он изучает выражение моего лица, как головоломку, которую ему трудно решить.

— Это было лучше, чем просто хорошо. Было жарко. Действительно жарко.

Он выдыхает через нос с облегчением. Я задыхаюсь, когда он скользит рукой вниз по моему телу, между ног, и вводит в меня два пальца.

— Знаешь, почему тебе нравится, когда папа превращает твою тугую киску в пирог с кремом? Когда он снова поднимает руку, его пальцы блестят. — Потому что ты моя грязная девчонка. Скажи это.

— Я твоя маленькая грязная девчонка. Я сжимаю бедра вместе, когда он размазывает нашу смазку по моим губам, а затем целует меня.

ГЛАВА 7

Лукас

Влюбиться в Татум — самое простое, что я когда-либо делал. Умерить свою одержимость, чтобы не отпугнуть ее? Это настоящая проблема.

Дни складываются в недели. Мы с Татум находим спокойный и непринужденный ритм в нашей жизни. Она проводит свои дни в салоне, совершенствуясь в качестве полноценного стилиста, а я провожу свои, работая руками. Плотницкая работа приносит удовлетворение, хотя и изнуряет, но приятно наблюдать, как строится дом, и знать, что я приложил к этому руку. Я прихожу домой усталый и довольный почти каждый день, затем мы с Татумом готовим ужин вместе. Иногда мы едим с Ниной, иногда мы ужинаем одни. Мы говорим о наших днях, наших надеждах, наших мечтах о будущем. Мы смотрим телевизор, тихо читаем бок о бок и тусуемся с Марцеллом.

В нашей жизни царит мирная тишина, о которой я всегда мечтала, но не думал, что смогу. Во всяком случае, не с Татум. По выходным мы подбираем больше мебели для моей квартиры, пока она не становится почти такой же роскошной, как у Нины — почти.

Но мне это нравится; кажется, что это продолжение дома Татум, и она помогла сделать его своим, что помогает ему больше походить на мой. Потому что, влюбившись в нее, я понял, что она — мой дом.

И я не знаю, как ей сказать. Потому что, между нами, все еще есть кое-что, этот душераздирающий секрет, который я храню. Это всегда здесь, прячется где-то на задворках моего сознания, напоминая мне, насколько хрупки на самом деле наши отношения, превращая то, что должно быть совершенно приятным воскресным завтраком, во что-то, запятнанное ложью.

— Что случилось, малышка?

Татум сидит за моим кухонным столом, подперев подбородок рукой, и в глазах у нее грусть. Перед ней чистый лист бумаги и ручка, но она не пишет.

— Я ничего не слышала от своего отца уже пару месяцев. Я начинаю беспокоиться.

Мое сердце начинает бешено колотиться, но я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица. Я доливаю кофе в ее кружку, а затем сажусь рядом с ней.

— Я уверен, что с ним все в порядке, — говорю я.

— Как ты можешь быть уверен? У него никогда не было такого долгого перерыва между письмами. Она смотрит на меня, озабоченно нахмурив брови. — Как ты думаешь, мне стоит поехать к нему?

Паника нарастает в моей груди, как в скороварке. Я заставляю себя встать и выливаю остатки кофе в раковину.

— Я думаю, ты должна сделать то, что считаешь лучшим. Но, честно говоря, мне не нравится идея, что ты поедешь в такое место. Кроме того, это довольно далеко…

Я замолкаю, пытаясь оценить ее реакцию. Я не хочу давить на нее.

Она вздыхает.

— Да, наверное, ты прав.

В порыве действия она сминает чистый лист бумаги в плотный комок и отбрасывает его в сторону. Уставившись на смятую страницу, я чувствую себя самой большой кучей дерьма на планете. Это все моя вина; я причина, по которой она так себя чувствует.

— Позволь мне отвлечь тебя от этого, — говорю я, кладя руки ей на плечи сзади. Сегодня прекрасный день. Давай прогуляемся, устроим пикник.

При этих словах она просияла. «Правда?» — конечно. Иди одевайся. Я все приготовлю.

Мы в пути около часа, окна опущены, радио орет, а корзина для пикника пристегнута ремнями к кузову моего грузовика. Я точно знаю, куда везу ее: озеро Биг-Ридж, к югу от озера Норрис. В это время года слишком холодно, чтобы купаться, но вид все равно прекрасный.

Я выбираю местечко поближе к линии деревьев и расстилаю клетчатое одеяло под кривобокой ивой, которая защищает нас от солнца. Мы едим сэндвичи с индейкой и потягиваем игристый сидр, наблюдая, как мимо аккуратными рядками проплывают утки. Татум бросает хлеб, который мы принесли, в воду, чтобы привлечь их внимание, и довольно скоро она привлекает толпу.

Я наблюдаю, как она кормит уток, выглядя менее обремененной, чем этим утром. На ней бледно-голубое платье с высоким вырезом и подолом повыше. От одного взгляда на ее бедра у меня в штанах становится тесно. Я думаю о том, чтобы раздеть ее догола и взять прямо здесь, в парке, где любой мог бы увидеть, где каждый знал бы, что она полностью моя. В моем воображении она лежит лицом вниз на одеяле, ее великолепная круглая попка задрана вверх, а мой член глубоко внутри нее. Вскоре у меня практически потекли слюнки, так сильно я ее хочу.

Когда с хлебом покончено и утки улетели, она возвращается к одеялу.

— Что это за выражение? — спрашивает она меня.

По тому, как она прикусывает губу, я подозреваю, что она точно знает, о чем я думаю, или что-то близкое к этому. Я обнимаю ее за талию и прижимаюсь губами к мочке ее уха.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — говорю я прямо, оценивая румянец, заливающий ее щеки.

— Сейчас? — шепчет она.

— Сейчас.

— Но, папоч… — начинает она, и я поднимаю руку. Она немедленно замолкает.

— Я знаю, где мы, но вокруг никого нет. Кроме того, твоя киска моя, когда я этого захочу, не так ли?

— Да, папочка…