Сдавайся, это любовь… - Евсения Медведева

– Какая прелесть, – я отвернулась и ребром ладони вытерла слюни мужа с верхней губы.

Подошла к кофемашине, поставила чашку и стала отсчитывать спасительные секунды, чтобы смыться из кухни. Но у свекрови, очевидно, на меня были совсем иные планы.

– И что же это у тебя за работа такая, Людочка, что ты, замужняя женщина, приходишь домой почти в шесть утра? – её писклявый голос вибрировал в ушах, сотрясая всю мою выдержку, что и так держалась на тооооненькой ниточке из привитого с детства уважения к старшим. Я косила глазами в сторону Миши, но тот с высунутым языком дубасил комок теста и делал вид, что ничего особенного не происходит. Как удобненько.

– Работа, которая позволяет закупаться не в магазине у дома, а в супермаркете с фермерскими продуктами, чтобы Мишенькин гастрит вдруг не обострился, – стиснув зубы, пробурчала я, вспомнив вчерашнюю эсэмэску из банка на двенадцать тысяч рублей. Кстати, это и было последней каплей. Я даже не планировала идти с девками в бар, хотела просто уехать домой и полежать в горячей ванне, сбросив напряжение после адового судебного заседания, которое, к слову, я выиграла! И в очередной раз утёрла нос этому гадкому старикашке Печёнкину! Ему уже на печь пора, а он всё пытается бодаться со мной.

– Это мелочно, низко и недостойно – попрекать мужа копейкой! – Зина было вскочила, но Миша дернул головой, жестом осаживая мать. Ага… Значит, не так уж он и увлечен избиением теста.

– Согласна, – я сделала спасительный глоток и взобралась на подоконник. Достала из ящика сигареты и закурила, игнорируя немое возмущение свекрови. Вообще я не страдала вредными привычками, вернее, они попросту не прилипали ко мне из-за собственной забывчивости. Я смаковала горечь дыма только за утренней чашкой кофе, ну и после секса. После хорошего секса.

– Так, где ты была? – не унималась Зина. Движения её становились резкими, рваными, а вареники – уродливыми и похожими на пожеванную верблюдом жвачку.

– Работала, – я пожала плечами, прожигая в затылке мужа дыру. Он знал, что я терпеть не могу оккупацию своей квартиры, но ещё больше я не люблю допросы, а также когда меня заставляют отчитываться. Миша чувствовал мой взгляд… Оттого и ёжился, все чаще подёргивая плечами.

Я смотрела на его фигуру и диву давалась… От крепенького мужика не осталось ведь и следа. Мы познакомились в суде, когда Михаил Андреевич Курочкин ещё был бодр, настойчив и щедр на слова и комплименты.

А теперь…

Теперь, кроме эфемерной надежды на неминуемый залп удачи над его светлой и предприимчивой головушкой, ничего не осталось. Мамочка говорит, что Миша – приспособленец и слабак, а мой старший брат – что таким его сделала я и мои совсем не женские яичники. Петька в принципе не умеет врать, рубит правду-матку, и самое занятное, что от мужа к мужу его слова не меняются. Да уж лучше слушать Петьку, чем невнятное блеяние Курочкиных.

– Мама хочет сказать, что ты очень много работаешь. И нам было бы полезно проводить больше времени вместе, – вдруг подал голос Миша. Его слова хлёсткой пощёчиной прошлись по мне… А ведь он прав.

В руке звякнул телефон, отвлекая меня от самобичевания, я махнула пальцем по экрану:

«Я настаиваю на совещании, ЧП подождёт».

Ох, Зорин…

Если ЧП может подождать, то его попросту не было. И совещаний больше не будет, уж теперь-то точно.

Я зажмурилась, делая вид, что наслаждаюсь утренним ритуалом, а сама внутри во всю глотку рыдала от того, что попала в ловушку. Сама себя загнала. Закрывала глаза на всё, пыжилась, пёрла, позволила своему мужу превратиться в домохозяйку, а потом сама же этим и козыряла, тайно встречаясь с Зориным. В рухнувшем здании не может быть виноват один человек, а вот в сносе крепкого строения всегда есть главный зачинщик. А я снесла нашу семью бульдозером. Поэтому и виновата здесь только я.

– Вам нужен ребёнок! – возликовала Зина и стала быстро отряхивать руки, распыляя муку по всей кухне.

Кофе колом застрял в горле, я распахнула глазки, уставившись на свекровь, и прикусила язык, чтобы не рассмеяться.

Ну точно! Как всё легко и просто решается! Ребёнок… А что? Года полтора нас покормят государство и мои сбережения, а дальше Мишаня получит полный карт-бланш, потому как останется сидеть дома с чадом, истеря в трубку о своей усталости. Плавали-знаем…

– Люда, – Миша отбросил тесто в сторону и развернулся, вот только смотрел не в глаза, а на вовремя потухший экран моего телефона. – Понимаю, ты устаёшь…

– А тебе не кажется, что секундант в этих вопросах просто лишний? – я встала, расправила шелковый халат-кимоно и села за стол. Пальцами крутила телефон, пока тот с отрезвляющим грохотом не сбацал на столешницу.

– Это намёк, Людмила? Я здесь лишняя, по-твоему? Мама вам мешает, да? – свекровь стала стремительно краснеть и бросаться гневными взглядами в сына, ища поддержки. Её ржаво-красные локоны, закрученные на советские металлические бигуди, стали стукаться друг о друга, а тонкие удивленные брови и вовсе чуть не коснулись краевой линии роста волос.

– Да… – от него ответа ждать было глупо и бессмысленно, поэтому взяла огонь на себя.

Внезапное осознание, что жить так больше невозможно, захлестнуло меня с головой. Ведь я не из тех женщин, что готовы держаться за последнего придурка, лишь бы не быть одной. Лишь бы не отвечать на вопросы подруг и не произносить, по их мнению, позорное «одинокая».

А с хера ли я одинокая?

У меня вся жизнь впереди, так для чего мне растрачиваться на балласт? Зачем мне тащить и физически, и эмоционально того, кто не готов идти нога в ногу со мной? Для чего мириться с его прибабахами, оправдывать тупые поступки и неосторожные фразы? Почему я должна искать ёбаря на стороне, для здоровья, так сказать? Чтобы что? Чтобы только не быть одной? Так тогда это у меня проблемы, а не у моего муженька-домоседа.

Но несмотря на убедительные аргументы, я чувствовала себя полной сукой… Ведь это я изменяла ему, именно я хочу бросить его без работы и каких-либо сбережений. И это я по камням разнесла наш брак, безучастно наблюдая за тем, как затухает наша любовь. А я любила.