Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

— Нет…, - прошептал омега, снова уткнувшись в мою шею, — я не хочу…, - горячее дыхание обожгло кожу.

Первый мой хлеб получился. Ели все, кроме Веника. И никак не могли наесться. Живот Машки раздулся как барабан и, казалось, готов был лопнуть от малейшего прикосновения. Эльфи, сидевший за столом и евший горбушку как вкуснейшее пирожное (да, оме, я могу сравнить, заявил он), не мог насытиться. Да я и сам слопал хороший кусок, мягкого тёплого, с угольками в нижней корочке, белого хлеба.

* * *

А потом я вышел в город. Как всегда в каморке в кордегардии городской стражи. В коридоре мне попался начальник Отто фон Эстельфельд:

— Оме Шварцман сегодня казнь Герхарда Одноглазого. На площади.

— Надеюсь он будет долго подыхать, — ответил я и наш разговор на этом закончился.

С моим недобровольным помощником Хансом на рынке мы закупили всё необходимое. При этом мне на глаза попалась вазочка из тёмно-синего стекла и я не раздумывая взял её не торгуясь — мне нужны стёкла для очков. В скобяном ряду я присмотрел несколько гвоздей и тоже взял их.

Толпа народу, самого разного, валила на площадь. Кого здесь только не было: альфы всех возрастов и размеров: и высоченные альфы-искусники (я насчитал человек двадцать) и альфы небольшого роста из купцов, ремесленников, торговцев. Омеги — и молоденькие, симпатичные и пожилые. За Хансом увязался толстый Магдал, омега-торговец пирогами на рынке и время от времени дёргал его за полу, привлекая внимание. Мальчишки всех возрастов и всякого достатка торчали на крышах, гроздьями висели на деревьях, окружавших площадь.

— Везут, везут…, - зашумели в толпе.

Посреди площади на скорую руку был возведён помост. На нем прохаживался крепкий широкоплечий альфа в натянутом на лицо красном колпаке с прорезями для глаз. Стоял перетянутый железными полосами толстый чурбак, напоминающий колоду для рубки мяса на рынке. Длинный худой альфа с глазами снулой рыбы, перекладывал, протирал ветошью топоры и мечи, очевидно, приготовленные для казни. В деревянном ящике лежали железные инструменты. Мальчишка-альфа раздувал мех походного горна, искры летели и гасли на морозе.

Отто фон Эстельфельд в накинутом поверх доспеха меховом плаще, придерживая длинный меч, прохаживался по помосту, светлые неструганые доски прогибались под его весом. Сам помост был окружён стражниками в начищенных доспехах, над толпой торчали наконечники копий. Гул толпы, выкрики разносчиков всякой снеди по краям, где-то визжала лошадь, сигая в оглоблях застрявших саней…

Я стоял так, чтобы видеть помост. Ханс рядом со мной. Я спустил тканевую повязку с глаз и приподнял малахай, чтобы было лучше видно. Вдруг волна ненависти окатила меня сзади… я повернулся… За мной стояли люди, махали руками, притопывали на морозе, засунув руки в широкие рукава. Пар поднимался вверх. Я повернулся обратно.

Опять ненависть накатила, обожгла. Я резко обернулся и едва успел отбить руку какого-то альфы в порыжевшем тулупчике и валяной шапке, в его руке сверкнула длинная спица. Мужичок размахнулся ещё раз и я, не сдерживаясь нанёс ментальный удар по его мозгу, он нелепо взмахнул руками, лицо его задрожало, глаза уставились перед собой… колени подогнулись, он упал навзничь и засучил ногами, хрипя:

— Чёрный… человек!

— Убили! — заорал кто-то в голос, толпа заволновалась. Стражники у помоста начали оглядываться. Отто фон Эстельфельд вытянул шею и повелительно махнул кому-то рукой.

Вокруг нас с Хансом образовалось пустое пространство. Мужичок корчился на снегу у наших ног и сквозь толпу, расталкивая зевак быстро шла четвёрка стражников во главе с уже знакомым мне сержантом Дитрихом.

— Разойдись! Осади! — хрипел сержант простуженным басом.

— А, это вы, оме, — узнал он меня, — ну что тут у вас? Ханс! Доложи!

Ханс, путаясь и сбиваясь, начал рассказывать, что увидел.

Мужичку скрутили руки, подобрали упавшую на снег спицу и поволокли в кордегардию.

Толпа опять сошлась вокруг нас, привезённого Герхарда заволокли на помост и бросили на доски. Один из альф-искусников поднялся на помост и что-то прошептал на ухо начальнику стражи.

Ждали наместника. Наконец, двери одного из балконов домов выходивших на площадь, сверкнув стёклами на низком зимнем солнце, открылись и толстый альфа, наместник Майнау и прилегающих территорий сел в споро подставленное слугами кресло, закутавшись в меховой плащ.

Глашатай взобрался на помост и начал зачитывать провинности Герхарда. Палач и его помощник растянули и привязали руки Герхарда к жерди и альфа-искусник, совершенно не напрягаясь, вздёрнул распяленного рабовладельца вверх, на обозрение толпы.

Гул усилился. Слов глашатая толком было не разобрать:

— … чем нарушил… уложения о наказаниях, — прерываемый гулом огромного количества людей читал глашатай длинный свиток, — высокий суд…

— Что сделал-то? За что казнят? — переговаривались в толпе.

— Детей, вишь, воровал… продавал…

— Туда и дорога…

Глашатай надрывался:

— … разобрав… приговорил… через четвертование…

Толпа выдохнула. Молоденький омега в белой шубке и белом меховом беретике с маленьким тетеревиным пёрышком, стоявший рядом с Хансом пискнул, схватившись за щёки, горевшие на морозе как маков цвет, руками в вязаных пушистых белых варежках с узором.

Палач подошёл к висящему Герхарду и с треском сорвал с него тряпьё в которое тот был одет. Бросил тряпки на помост у плахи, а затем вытащил из ящика железный лом и, неторопясь, размахнувшись, с хеканьем, ударил по левой голени висевшего в воздухе Герхарда. Толпа затихла и в тишине отчётливо послышался треск ломаемых костей. Омега-сосед Ханса спрятал лицо в ладошках. Захлёбывающийся визг Одноглазого огласил площадь. Палач, оперев лом на доски помоста, стоял и оглядывал с высоты площадь.

Я сглотнул. Н-да… Средневековье во всей красе. Я, конечно, и сам не подарок, но…

Палач снова размахнулся, выдохнул клуб пара, снова треск костей и снова надрывный крик Одноглазого. Переломанные ноги Затейника безвольно болтались в воздухе, из разорванной кожи торчали обломки костей, кровь по ногам стекала на доски.

Помощник палача с рыбьими глазами сунул в горн смоляной факел и начал вращать там, поджигая.

Палач махнул рукой альфе-искуснику и ноги Герхарда были умещены на плаху. Блестящий топор сверкнул и голени Одноглазого стукнули, упав на помост, по очереди перерубленные выше переломов. Снова крик, переходящий в вой. Палач, выхватив у помощника факел, прижёг рубленые места, чтобы Герхард не истёк кровью раньше времени. Затрещал подкожный жир, завоняло палёным мясом. Вой Герхарда оборвался.

— Сомлел…, - произнёс кто-то в толпе.

Казнь остановили до приведения Герхарда в чувство. Эстетика этого времени не допускала, чтобы казнимый был в безсознательном состоянии. Палач проверил глаз Затейника, потёр заиндевевшие уши преступника, помощник подал ему какую-то склянку. Поднесли к носу и Герхард дёрнулся, приходя в сознание.

Палач опять махнул