Двор Ледяных Сердец - Элис Нокс

– Умница, – выдыхает он, глядя на меня. – Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем я ожидал.

Пауза. Лицо каменеет.

– И поэтому опаснее. Для меня. Для моего сердца.

Тени поглощают его.

Он исчезает.

***

Мёртвый Лог. Деревья нападают. Лис спасает меня.

Но я вижу теперь – Морфрост в нескольких шагах позади.

Бежит. Стремительно. Меч в руке.

Рубит ветви, что тянутся ко мне. Расчищает путь.

Лис меня уже вытащил. Я в безопасности.

Морфрост останавливается. Тяжело дышит. Смотрит на меня – долго.

Лис оборачивается, видит его. Кивает – молча.

Морфрост кивает в ответ.

Договорённость. Понимание. Союз.

Морфрост отворачивается, уходит.

Но не далеко. Остаётся в тени. На расстоянии.

***

Морфрост в лесу. Один.

Воздух рядом дрожит. Вспышка света.

Лис появляется – запыхавшийся, в крови, с порванной одеждой.

Морфрост оборачивается резко.

– Где она? – голос жёсткий, требовательный. – Почему ты один?

Лис хватает ртом воздух.

– Оберон, – выдыхает он. – Его армия пришла. Убили троллей. Вытащили нас. Но он… он забрал её. Увёз.

Морфрост белеет.

– Что?

– Он забрал её, – повторяет Лис. – Сказал, что проводит до пограничья, но мы же знаем куда он её забрал…

Морфрост не слушает дальше.

Исчезает в тенях – мгновенно, не попрощавшись.

Лис остаётся один в лесу, сжимая кулаки.

– Слишком поздно, – шепчет он в пустоту. – Ты опоздал.

***

Последняя Вспышка.

Зимний Двор. Покои Морфроста.

Он сидит у камина. Голова в руках.

Дверь открывается. Входит мужчина – высокий, широкоплечий, седые волосы коротко стрижены, лицо изрезано шрамами. Глаза серые, твёрдые. Одежда простая – тёмная туника, штаны, сапоги, меч на поясе.

Воин.

Торан.

– Кейлан, – голос жёсткий, но в нём слышится тепло, забота. – Что ты делаешь?

– Охочусь, – ответ резкий. – Как положено.

– Не говори мне сказки. Я растил тебя. Знаю каждую твою эмоцию. Ты не охотишься. Ты мучаешь себя.

Морфрост молчит.

– Зачем ты пугаешь её во снах? – продолжает Торан, подходя ближе. – Зачем надел маску чудовища? Ты не такой. Никогда не был.

– Должен быть, – голос глухой. – Она смертная. Слабая. Хрупкая. Не выживет в этом мире.

– Ложь. Ты сам говорил – она сильная. Выживает там, где другие сходят с ума. Пугаешь её не потому что слабая. А потому что сильная.

Морфрост встаёт резко, отворачивается к окну.

– Она притягивает меня, – признаётся хрипло. – С первого взгляда. С первой секунды, как увидел её в лесу. Одна. Испуганная. Но не сломленная.

Рука сжимается на подоконнике.

– Я хочу её. Всеми фибрами души. Хочу защитить, спрятать, никогда не отпустить.

– Тогда почему…?

– ПОТОМУ ЧТО ЭТО УБЬЁТ МЕНЯ! – голос срывается. – Снова. Как тогда. Как с Аурелией. Привяжусь. Влюблюсь. А потом потеряю. Потому что она смертная. Потому что этот мир её сожрёт. Потому что…

Он замолкает, плечи опускаются.

– Потому что я недостаточно хорош, чтобы она осталась.

Торан подходит, кладёт тяжёлую руку на плечо.

– Тогда зачем метки, Кейлан? Зачем ставишь их одну за другой, как одержимый? Если хочешь отпугнуть?

Морфрост смеётся – горько, безнадёжно.

– Не могу остановиться. Каждый раз, когда вижу её, касаюсь, чувствую… метка рождается сама. Против моей воли. Моё сердце требует. Душа.

Поворачивается к Торану, и в серебристых глазах боль.

– Я хочу отпугнуть её. И одновременно хочу связать навсегда. Хочу, чтобы ушла. И молю, чтобы осталась.

Голос ломается.

– Я схожу с ума, Торан. Она разрушает меня. И я позволяю. Потому что… потому что впервые за триста лет чувствую себя живым.

Торан сжимает плечо крепче – по-отцовски, твёрдо.

– Тогда перестань бороться, мальчик, – говорит он тихо. – И позволь себе жить.

***

Видения оборвались.

Я лежала на земле – холодной, твёрдой, мёртвой. Но холод больше не обжигал. Он был… частью меня. Тёк по венам вместо крови, пульсировал в груди вместо сердца.

Нет.

Сердце билось.

Но иначе.

Медленнее. Глубже. Каждый удар отдавался эхом в рёбрах, резонировал в костях. Тук… тук… тук… Размеренно. Могущественно. Словно барабан древнего ритуала.

Я вдохнула.

Воздух ворвался в лёгкие – острый, ледяной, кристально чистый. Он обжёг изнутри, но не больно. Приятно. Словно я вдыхала саму зиму, и она наполняла меня, растекалась по телу, впитывалась в каждую клетку.

Выдох.

Белый пар вырвался изо рта – плотный, мерцающий, искрящийся крошечными льдинками. Он висел в воздухе, не рассеиваясь, медленно оседал снежной пылью.

Моё тело изменилось.

Я чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом – глубокую, фундаментальную трансформацию, что шла изнутри наружу.

Кожа стала другой. Холоднее. Глаже. Словно мрамор, покрытый тончайшим слоем инея. Я подняла руку – дрожащую, слабую – и застыла, разглядывая её в мерцающем свете.

Пальцы вытянулись, стали изящнее, длиннее. Бледные, почти светящиеся в сумерках, они казались чужими. Ногти заострились – не когти, но определённо острее, чем раньше, переливались серебром, как осколки льда на солнце.

Я провела пальцами по лицу и ощутила, как изменились черты. Щеки стали тоньше, скулы острее, будто вырезанные резцом искусного скульптора. Кожа натянулась, стала почти прозрачной, и под ней проступали тонкие серебристые прожилки – изящные, как узор инея на оконном стекле.

Потом я коснулась ушей – и замерла, не веря.

Кончики заострились. Вытянулись вверх, приобрели ту самую изящную форму, что я видела у фейри. У него.

Дыхание сбилось. Паника начала подниматься волной, но вместе с ней пришло что-то другое – сила. Огромная, подавляющая, требующая выхода. Она бурлила внутри, давила на грудь, разрывала изнутри.

Магия. Его магия.

Она текла по венам холодной рекой – древняя, первобытная сила, что наполняла каждую клетку моего существа. Я чувствовала, как она пульсирует в такт сердцебиению, заполняет меня, словно вода, хлынувшая в треснувший сосуд, безжалостно вытесняя всё, чем я была раньше.

Моё человеческое тепло уходило, смертность растворялась, слабость исчезала – всё заменялось этой безжалостной, всепоглощающей силой Зимы.

Я почувствовала, как волосы падают на лицо – лёгкие, шелковистые, словно сотканные из лунного света. Подняла прядь дрожащими пальцами и застыла.

Цвет изменился. Тёмно-каштановые волосы превратились в пепельно-русые, почти серебристые у корней. Кончики мерцали инеем, будто их окунули в свежевыпавший снег.

Я провела рукой по голове – и замерла.

Там было что-то. Холодное. Твёрдое. Острое.

Медленно, с нарастающим ужасом, я подняла руки выше и коснулась лба.

Корона.

Она сидела на моей голове – лёгкая, почти невесомая, но её присутствие ощущалось абсолютно. Я провела пальцами вдоль изящного узора.

Лёд. Тонкие ледяные иглы, сплетённые в изысканную конструкцию. Острые пики, закрученные спирали, снежинки, что никогда не растают. Каждая деталь была совершенна, каждая грань ловила свет и отражала его, заставляя корону мерцать серебром и холодным голубым сиянием.

Она