Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Всего. Не знаю.

– А сейчас ты пришла сказать, что встречаешься с этим ирландцем?

– Нет, что ты! Вовсе нет. – Грейс запнулась. – Я пришла сказать, что возвращаюсь в Чикаго.

Бен опешил:

– Уезжаешь? К своим? Погостить?

– Нет. Надоело в Портленде. Этот город… как бы это сказать… наверно, просто не мой. Поживу некоторое время у родителей. – Слезы снова подступили. Стало трудно говорить, и перед глазами все поплыло. – Может, Лизе буду помогать. Лиза – это моя сестра, ну, та…

– Знаю-знаю. Психолог с бредовым расстройством, живет с разработчиком компьютерных игр, у которого руки по локоть в татушках. Случайно залетела от него.

Грейс подняла благодарный взгляд:

– Верно, это все о Лизе. Она недавно родила.

– Мои поздравления.

– Спасибо. У тебя хорошая память.

– Вот-вот. И не жалуйся, что мне до тебя дела нету.

С такими интонациями дедушка мог бы говорить – не свой, а, допустим, подружкин. Грейс невольно улыбнулась.

– У меня в голове на каждого из вас, Соренсонов, досье имеется. Вайолет – это та, у которой внебрачный сын, а в ванной на втором этаже постер висит – «Живи, люби, смейся», – продолжал Бен. – Вайолет и Венди – ирландские близнецы. Венди – богатая вдова с трагическим прошлым. По случаю окончания колледжа она подарила тебе чемодан за восемьсот долларов; мое личное мнение – тебе следует его заложить.

Грейс улыбалась, слушая Бена, узнавая свои собственные слова и целые фразы. Венди представала не живым человеком, а набором фактов и домыслов; да иначе и быть не могло. Другого портрета родная сестра не напишет. У родной сестры в каждой детали присутствует колер зависти, композиция построена на двойных стандартах, а любовь, даром что истинная, не видна невооруженным глазом, поскольку входит в состав грунта.

Никто раньше не придавал веса тому, что говорила Грейс, а этот парень запомнил каждое ее слово.

Бен пнул камушек и проследил траекторию его полета над тротуаром.

– Твой отец – практикующий врач, устойчивый к внешним воздействиям. С тех пор как вышел на пенсию, увлекся садовым дизайном. Твоя мама, красавица хиппи, не устояла перед обаянием вышеупомянутого отца и была вынуждена променять яркую юность на семейную рутину. Могу продолжить, если хочешь, но, как я уже сказал, у меня всего двадцать пять минут. Теперь уже только двадцать. Так ты насовсем домой возвращаешься?

– Не могу сказать.

Бен остановился, присел на велосипедный парковочный турник, поднял глаза:

– Не думай: я на свой счет не обольщаюсь. Не воображаю, будто твое решение связано со мной. Только… только что все-таки насчет того вечера… на Рождество?

Грейс чуть не перебила его скороспелым извинением; что-то остановило ее.

– Ты мне больно сделала, хоть и неумышленно. Ты мне очень нравишься, Грейс. – (Вроде раньше Бен ее по имени не называл, только по фамилии.) – Что нам мешает? Казалось бы, все яснее ясного: ты нравишься мне, я нравлюсь тебе… Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься.

– Тем более. Почему тогда не клеится? Меня это бесит просто. Я тебе пытался свои чувства объяснить, а ты… ты даже не выслушала толком. – В голосе появились сердитые ноты. – А потом и вообще… учудила.

– Видишь ли, для меня это ново. В смысле, чувства. Мне сейчас все ненавистно в жизни, кроме тебя. Не представляю, зачем тебе со мной связываться. Ведь ничего хорошего, Бен. Сплошная головная боль от такой, как я, – замороченной. – Грейс опустила глаза, сглотнула вместе со слезами дрожь в голосе. – Но мне этого мало, Бен, – за тебя одного цепляться. Мне еще что-то нужно. Точнее, кто-то. Чтобы положительные эмоции испытывать. Главное – мне нужна я сама. Тогда, может, и срастется.

– Короче, ты просто решила сбежать?

– Нет, я… я еду домой. На перегруппировку. – Грейс, в свою очередь, выцепила взглядом подходящий камушек, примерилась, пнула. – Ты мне очень нравишься, Бен. Я буду по тебе скучать. Честно.

Грейс перевела дух и взглянула на Бена. Его лицо обнадеживало. Конечно, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Но вот этот покой, которым обволакивают тебя глаза другого человека, – разве он не из категории чудес?

Тогда она его поцеловала. Шагнула к нему, приблизила лицо к его лицу. Мимолетное движение, интимный акт, до сих пор производившийся не ею, а исключительно с нею. Бен встал, весь подался к Грейс, коснулся ладонью ее щеки – и ровно полторы секунды Грейс спрашивала себя: «Это и правда происходит?» – и пришла к выводу, что да, правда.

А Бен Барнс, благослови Господь его душу, ответил на ее поцелуй.

2014

Когда умирал Майлз, Венди едва ли сознавала, насколько нуждается в поддержке родных – не вербальной, а реальной, физической. В том, чтобы кто-то находился рядом с ней в больнице. Неспешная методичность, с какой работала смерть, дезориентировала Венди. Она не ожидала, что будет так… скучно. Много раз ловила себя на постыдной мысли: «Вот бы все уже кончилось!» – и других из этой же серии. Но время от времени Венди казалось, что совсем нелишним было бы иметь под рукой адекватного человека – пусть бы сидел с Майлзом, пока Венди в туалете, пусть бы приносил ей кофе, снеки «Читос» и новости из внешнего мира. Нет, родители – оба! – так и рвались ей помочь, а вот почему Венди их не пускала, она и себе не могла внятно объяснить. Может, потому, что отец вначале не одобрил ее выбор. А мать… Всплеск взаимопонимания, случившийся на почве Айви, больше не повторялся – ну и зачем неприязнью усугублять напряженность больничной обстановки? Грейси училась в Портленде, Лиза работала в Филадельфии. Оставалась Вайолет; по логике единственная кандидатка в компаньонки… До сих пор Венди трясет при воспоминании от том разговоре с сестрой – Вайолет сказала, будто гинеколог, ведшая ее беременность, запретила ей нахождение рядом с онкобольным на столь позднем сроке. Потрясенная, Венди даже не уличила сестру во лжи. Не напомнила, что рак не относится к заразным болезням, что беременные вообще уйму времени проводят в больницах, что сами роды происходят в больнице, а значит, для будущих мамаш это заведение – вроде Мекки. Иными словами, формально сестры не поссорились. Просто Венди поняла: Вайолет уклоняется. Боится неприятных эмоций, неженка. Она и после рождения Айви не спешила в больницу, время выжидала, и сейчас знать ничего не желает, кроме себя и своей семьи; трясется над собственным благополучием. В полной мере пользуется благосклонностью к себе Вселенной. Избранница судьбы, блин; не то что Венди, про́клятая с младенчества.

Впрочем, Венди и сама понимала: злиться на сестру проще, чем неотступно думать о