Фейридейл - Вероника Ланцет

Отстранившись ровно настолько, чтобы он мог заглянуть мне в глаза, я опускаю все ментальные барьеры и открываю ему разум, чтобы показать мое прошлое до встречи с ним.

– Дарси… – с благоговением шепчет он, увидев мою жизнь до Фейридейла. Все мои неприкрытые чувства и тот факт, что, даже когда я влюблялась в Калеба, мое сердце безвозвратно принадлежало ему одному.

– Видишь? Нет никаких причин для ревности, – с любовью говорю я.

– Моя родная девочка, – шепчет Амон, осыпая мое лицо поцелуями. Затем снова притягивает меня к своей груди и начинает мерно покачиваться вместе со мной, как будто не решается отпустить меня, как будто опасается, что все это окажется сном. Тепло его тела приникает в меня, впитываясь в каждую клеточку, и я впервые чувствую себя по-настоящему цельной.

– Я никогда в жизни не смотрел на другую женщину, – отвечает он на мой безмолвный вопрос. – Всегда была только ты, любовь моя. Ни до, ни после. Только ты.

Я никогда не сомневалась в этом, но устное подтверждение приносит мне невыразимый покой, словно до сих пор я балансировала на краю пропасти и только сейчас обрела равновесие.

Заключив меня в объятия, Амон начинает рассказывать все с самого начала: о том, как использовал личность Калеба, чтобы сблизиться со мной и в то же время защитить меня от жителей города. С помощью своих телепатических способностей он внушал всем определенные мысли, выстраивая реальность так, будто Калеб был неотъемлемой частью города. Мне даже не приходится расспрашивать его о Грейс и ее предполагаемой влюбленности – Амон сам заверяет, что она была влюблена в настоящего Калеба, а с ним самим никогда не встречалась. Он просто позаимствовал часть биографии настоящего Калеба, чтобы создать более убедительное прикрытие, но при этом оставаться самим собой.

Я киваю, радуясь тому, как подробно он все рассказывает. Возможно, я еще расстроена из-за его маленького обмана, но на сердце невольно теплеет от осознания того, как он старался быть рядом со мной.

– Расскажи, что произошло в тысяча восемьсот пятом году. Как началась чума?

Я помню свою версию истории, но до сих пор не знаю его.

– Кресс и Финн устроили мне засаду на окраине города. Разумеется, они мне не ровня, но им все же удалось задержать меня. А когда я попытался добраться до церкви, большинство жителей преградили мне путь. Только позже я понял, что Авель заключил сделку с сыном мэра, чтобы настроить город против нас; они даже послали нескольких человек совершить налет на наш дом. К счастью, Лидия знала об этом и спряталась. – Амон улыбается, прижимаясь губами к моей коже. – Но когда я пришел в церковь и увидел тебя и Авраама… – Его голос прерывается, и он еще крепче обнимает меня. – Я утратил контроль, любимая. Даже не понимал, что происходит. Хотел лишь, чтобы остальные страдали так же сильно, как я. И если бы ковен не появился, боюсь… – Он тяжело сглатывает. – Боюсь, никто бы не спасся. Неважно, виновный или невинный. Я бы убил каждого. Как раньше… – Амон замолкает, и я инстинктивно понимаю, что он говорит о смерти Селы, воспоминаний которой я до сих пор не помню.

Я накрываю его ладонь своей и успокаивающе поглаживаю кожу.

– Все в порядке, – шепчу я. Интуитивно я догадывалась, что то жуткое зрелище просто уничтожило его. – Я тебя не виню. Будь у меня такие способности, я бы сделала то же самое, – признаюсь я, хоть это дается мне непросто. В конце концов, когда-то я думала, что потеряла Амона, и не видела смысла жить дальше.

– Это была скоординированная атака, которую они планировали годами, Дарси. А поскольку я доверял Авелю, то ничего и не подозревал, – шепчет Амон, а потом рассказывает, как сильно сожалеет, что даже не попытался проникнуть в его разум.

– Не кори себя. Он был нашим сыном. Вполне нормально было доверять ему.

– Мне следовало уделять ему больше внимания. Тогда бы я понял, что он хотел лишь власти. Как и Амброзиус, как все, кого мы когда-либо встречали в своих жизнях. Все они жаждут власти, – говорит он срывающимся голосом.

– Амброзиус?

Имя кажется смутно знакомым.

– Ты помнишь свою жизнь в качестве Элизабет, – шепчет он у моей щеки. – Но тебе еще предстоит вспомнить жизнь Селы.

– Ты мне не расскажешь?

Амон качает головой.

– Тебе нужно вспомнить все самой, любимая. В сравнении с прошлым воплощением жизнь Селы растянулась на тысячи лет. Я бы никогда не смог передать что-то столь значительное с должным уважением.

– Тысячи лет? – с благоговением повторяю я.

– Скоро ты узнаешь правду. И тогда сможешь сама решать, как поступать.

– Ты сказал, что сначала нужно забрать ожерелье. Это вернет мне память?

Он кивает.

– Ожерелье хранит все секреты. Это ключ не только к воспоминаниям, но и к твоим истинным силам.

Амон объясняет, что ожерелье признает хозяином лишь меня, поэтому мне даже не нужно спрашивать разрешения, чтобы использовать его силу. Кто угодно может забрать его, но чтобы воспользоваться им, ожерелье должно быть отдано добровольно. Вот почему Авель вынудил меня подарить его ему.

– Однажды я прикоснулась к камню и увидела свою прошлую жизнь в Древнем Риме. Видение было совсем коротким, но я заметила, что там у меня нет родинки.

Амон напрягается, прижимаясь ко мне.

– Верно, – подтверждает он.

– Ты не станешь объяснять мне почему, верно? – Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него.

Он поджимает губы, печально улыбаясь, и качает головой.

– Могу лишь сказать, что я вовсе не демон и ты тоже. Они прозвали меня так, чтобы вселить страх в человечество. Простые люди знали библейские предания и боялись дьявола и его полчищ демонов. Когда Святому Престолу стало известно о нашем существовании, вся Церковь пришла в ужас от возможных последствий. Сначала они попытались использовать нас, но когда им это не удалось, мы стали врагами. И Кресс с Финном сыграли в этом не последнюю роль: они играли на убеждениях людей, чтобы настроить их против нас. В конце концов, мы и правда были другими – чем-то, чего они не могли ни понять, ни осмыслить.

– Кресс и Финн. Они как мы, не так ли?

Амон кивает.

– Это моя вина. Они всегда преследовали меня, потому что, пока я жив, представляю угрозу для всех и каждого. Они охотятся на нас веками.

– Но почему? – шепчу я.