Лгунья - Айелет Гундар-Гушан

В первый день учебного года на пляже не было ни души. Еще вчера, раскинув руки и ноги, на песке лежали одуревшие от жары отдыхающие. Блестящие от солнцезащитного крема, они напоминали стаю попавшихся в сеть и трепыхающихся на берегу рыб с разинутыми ртами и посверкивающей чешуей. Однако сегодня настал сентябрь и уборщики пляжа отправились искать другую работу. Четыре месяца провели они на морском берегу и за все это время ни разу не окунулись. Птицы поднялись на крыло и полетели на юг; туристы поднялись на борт самолетов и отправились на запад; последняя полиэтиленовая обертка погрузилась на дно моря, зацепилась за актинию и перестала шевелиться; но все подводные жители – даже задыхающаяся актиния – вздохнули с облегчением: суша не будет тревожить их покой целых восемь месяцев! Приливам и отливам требуется по нескольку часов, но учебный год начинается мгновенно: взмахивает мечом, отрубает лету голову – и купальный сезон моментально заканчивается.

Однако сейчас по воде зашлепали четыре веселых ноги, послышался смех, вопли («Вода холодная!» «Не ори!» «Она холодная!!!»), и две девушки – продавщица из кафе-мороженого и коротковолосая – бесстрашно, наперекор щиту, предупреждающему, что купание запрещено, бросились в воду. А может, и не наперекор, а благодаря. Потому что нет купания более приятного, чем купание в запрещенном месте. Они думали, что сегодня утром нарушили только школьные правила и наказы родителей, но сейчас им удалось преступить еще и муниципальный закон, – и девочек охватила сладкая дрожь. Выставив свои тела на обозрение облакам и аистам, они лежали на воде в трусах и лифчиках, их знобило от холода и вызванного наготой возбуждения, и когда одна думала, что другая не смотрит, то украдкой, не говоря ни слова, разглядывала тело подруги, придирчиво сравнивая ее зад, бедра, грудь и пупок со своими. В итоге обе пришли к выводу, что чем природа обделила одну, тем одарила другую, и наоборот; однако это открытие не только не пробудило в девочках зависти, но заставило их проникнуться друг к дружке еще большей симпатией.

Они плавали на спине и болтали о том, кто из учителей самый противный, как пролезть в автобус через заднюю дверь и чем заняться после школы. Коротковолосая никак не могла решить, где поселиться: в Лондоне или в Париже, – и Нофар изо всех сил старалась помочь ей принять решение, очень надеясь, что подруга не догадается по ее словам, что в Лондоне Нофар не бывала вообще, а в Париже провела только три дня в возрасте семи лет. На самом деле коротковолосая тоже никогда не бывала в Лондоне – равно как и в Париже, – но, чтобы плавать в море на спине и строить планы, заграничный паспорт не требуется. Они мочились в воду (когда думали, что подруга не видит), болтали про парочки, делающие это в воде, без презерватива, гадали, можно ли забеременеть, если мимо такой парочки проплыть, пришли к выводу, что нельзя, а выйдя из воды, улеглись на мягкий песок и долго лежали молча, согреваясь на солнце.

Коротковолосая привстала и посмотрела на Нофар.

– Знаешь, а ты очень смелая, – сказала она.

Нофар смущенно опустила глаза.

– То, что ты сделала позавчера, на телевидении… – начала коротковолосая и вдруг, к изумлению Нофар, разрыдалась.

Много лет они ходили по одному школьному коридору, но Нофар и представить себе не могла, что коротковолосая – плакса. Она всегда казалась такой сильной, веселой. Но сейчас она плакала, и Нофар не знала, опустить ли ей из вежливости глаза или смотреть на нее в упор, схватить ли закапывающуюся в песок подругу за руку или позволить ей продолжать копать, до того места, где уже кончается песок и начинается вода, и дальше – вплоть до пульсирующего сердца земного шара. Коротковолосая копала так отчаянно, что Нофар не сомневалась: в конце концов она действительно до него доберется.

Нофар молчала, оцепенев от смущения, но коротковолосая была этому только рада. Подобно тому как подходящий к скамейке на бульваре старик видит, что сидящие сдвигаются, чтобы и он мог отдохнуть, она была благодарна Нофар за молчание, освобождавшее место для ее слов. Наконец коротковолосая заговорила:

– Я тебя понимаю… я как ты…

Нофар с удивлением заметила, что подруга говорит сейчас не так, как раньше. Словно к каждому ее слову кто-то привязал мешок со свинцом.

– Я тоже… Меня тоже один человек…

Прошло много времени, прежде чем коротковолосая заговорила снова, но в конце концов она все рассказала. Прошлым летом она работала в кафе, и каждый раз, как она шла на склад, начальник смены шел за ней. Сначала только отпускал замечания, но потом стал трогать. Однажды, когда кафе закрылось, начальник смены отослал всех домой и остался с ней наедине.

– Не знаю, почему я не рассказала родителям. Правда не знаю. Они у меня вполне нормальные. И подругам не рассказала. И с парнем, который у меня тогда был, рассталась. Мне вдруг расхотелось, чтоб меня кто-то трогал. Но чего я действительно не понимаю – почему не сказала ничего начальнику. Стояла и позволяла ему это делать. Даже не кричала. И потом тоже. Ведь я могла сказать что-то потом. Но мне было стыдно и смелости не хватило. Боялась, люди решат, что я все придумала. Поэтому никому ничего не сказала. От страха. Этим летом я дважды проходила мимо, но войти не решилась. Посмотрела в окно, увидела, что у официантки – примерно моего возраста – вид какой-то нерадостный, и подумала: неужели он и ее тоже…

Коротковолосая замолчала. По щеке у нее стекла слеза и упала в воду. По щеке у Нофар тоже стекла слеза, но она поспешно смахнула ее рукой. Чтобы ее слеза тоже не упала в воду. Чтобы не запачкала чистую слезу подруги.