Цена моих грез - Ева Ройс

То не потеряно, о чём не жалеют.

(с) Роберт Льюис Стивенсон

Снежинка сидела с непроницаемым выражением на лице и тонкими пальцами перебирала складки шарфа. Смотрела в никуда, бледной была.

Я не знал, о чем она думала. О Данииле, которого десять минут назад мы вернули в приют? О жизни? О планах? Может быть, даже обо мне?.. Я не знал.

А я думал о ней. Всегда думал, думаю и буду думать. И эту в секунду, и в следующую. Особенно в голове крутилось ее “Давай поменяемся?”. Разбирал и собирал эту фразу, как дети кубик Рубика, раз за разом.

Хочу поменяться. Чтобы ее взять себе, а Вселенной отдать откуп. Но она предлагала лишь какао. Сладкий напиток взамен горького. Я, если честно, сладкое не любил: жизнь приучила забыть о сахаре еще в самом детстве, но какао мне понравился все равно. Может, потому что ее имя, написанное на стакане, жгло ладонь?

– А у тебя есть кто–то, с кем можно выпотрошить все то, что накопилось в душе? – спросила Снежинка внезапно, повернувшись ко мне. Ее глаза блестели, как осенние листья в объятьях огня.

Не знал, что ответить, потому сказал правду:

– Нет.

– А родители? Братья, сестры? – в ее голосе тонна удивления.

– Братьев и сестер нет, отец умер, когда я еще не ходил в школу, а мать скончалась больше десяти лет назад после очередной попойки, – и опять правда. То, с чем ты смирился, не имеет смысла скрывать. С этой правдой никто уже ничего не сделает. Срок годности кончился.

– Прости… – Дарья смутилась. Отпустила глаза.

Подумала, что мне больно вспоминать? Нет, отнюдь. Эта рана уже давно затянулась. А больно… Даже не помню, когда мне в последний раз было больно. Моя морда непробиваема и неубиваема.

– За то, что это правда? Не стоит, – откинулся на спинку сиденья и кинул взгляд на гладкую поверхность окна, где сумерки смешивались с отражением Даши.

И зеркальная Снежинка мне ближе, чем реальная.

– Моих родителей тоже больше нет, – она говорит очень тихо, будто в пустоту, чтобы рассеять слова как прах в водах Ганга*. – И единственной сестренки. Однако я хожу к ним на могилы и рассказываю обо всем на свете.

Тишина опять заполнила салон. Я не знал, что ей сказать, потому что никогда этого не делал. Не ходил к умершим. Не рассказывал никому о том, что со мной происходит.

– Мама и Рина, они слышат, – добавила и в глаза мне посмотрела, готовая вцепиться мне в глотку, если я попытаюсь оспорить сказанное. Разрушу ее самообман. Растопчу веру в связь с семьей, что питает ее, словно батарейка.

– Моя мать вряд ли, – криво усмехнулся.

И дальше мы просто молчали. Я через телефон проверил почту, ответил на пару самых важных писем и переслал полученный документ с договором от Малеева своим юристам. Сценарий к фильму отложил до приезда в особняк.

А еще я ловил на себе ее взгляды, когда она думала, что я не вижу. Напрасно беспокоилась. Я не только видел, я кожей чувствовал и впитывал ее интерес в себя. И травился фактом: она бы сейчас убежала, сверкая пятками, но я ее заставляю быть рядом.

По приезду Дарья выскочила из машины, прежде чем я успел выйти. Понеслась по ступенькам, перепрыгивая через одну, а дверь и вовсе чуть не снесла собой. Я не стал ее догонять, как и не стал даже думать, что это с ней.

Это бесполезно. По крайней мере, сейчас.

Отпустил водителя, сел на крыльцо дома и просто смотрел на лес в вечерней дымке.

Мой старый добрый враг. С этим лесом у меня “особые” воспоминания. После того, как меня, будто щенка из подворотни, дорогие родственнички вышвырнули, я работу нашел. С жильем не вышло, так что спал где попало: если повезет, то на какой–нибудь станции метро “затеряюсь” или же в торговых центрах, если нет, то здравствуй улица и лавочки. Потом дела пошли в “гору”: устроился на вторую работы, денег накопил на собственное дело, которое “выстрельнуло”. Радовался я недолго. Судьба меня не слишком жаловала, так что как–то по пути к квартире любовницы меня вырубили, и проснулся я уже в этом лесу. Мог бы вообще не проснуться, но рядом со мной упало дерево, изгрызанное живностями, чудом не задев меня. Могила, которую с упоением рыл мне мужик, подпевая “Миллион алых роз”, чтобы похоронить заживо, осталась пустовать.