Лето перемен - Энн Мэйджер

Фэнси не сразу их увидела, а заметив, на скаку натянула поводья. Джим остановился посреди поля.

Двое под бездонным синеющим небом долго смотрели друг на друга.

Джим вдруг ощутил эту тишь, это ужасающее безмолвие. Опасное предвестие чего-то нового, огромного.

Фэнси, казалось, заполняла собой необъятную пустоту ландшафта; необъятную пустоту его жизни. Над ее английскими жокейскими сапогами и излюбленными бриджами полоскалась на ветру ярко-красная мексиканская шаль, то вздуваясь вокруг ее стройного тела, то окутывая его причудливыми складками. В руке Фэнси держала хлыст. Под ней был породистый вороной жеребец, любимец Хейзл, небольшой и приземистый, – из тех, что появились в Новой Англии вместе с конкистадорами.

Фэнси, коротко вскрикнув, стегнула лошадь и понеслась как сумасшедшая – прямо на Джима. Горлан пулей сорвался с места.

У Джима заколотилось сердце; он и сам бы отскочил вслед за Горланом, если бы это был кто-то другой, а не Фэнси. Но это была она – и Джим лишь упрямо наклонил голову, глядя, как она летит к нему по полю.

Она пропустила последний миг, когда еще можно было успеть натянуть поводья. Джим не сомневался, что она решила затоптать его насмерть. Но все равно, поглубже вдавив каблуки в землю и стиснув зубы, он заставлял себя не двигаться с места. Она рывком натянула поводья, и жеребец, вскинув передние ноги, остановился и замер в нескольких сантиметрах от Джима.

Она всегда была великолепной наездницей и вытворяла в седле настоящие чудеса. Такой и осталась.

А вот у него дрожали колени, и тошнота поднималась к горлу.

Джим почувствовал, как жаркое дыхание жеребца обожгло его побелевшую щеку, а по спине покатились капельки холодного пота. Сердце колотилось с бешеной скоростью. Пережитый смертельный ужас сменился волной неизбывной ярости.

Этот зрелищный трюк входил в программу родео, и Фэнси выучилась ему в Перу, куда Хейзл отправила ее на каникулы. Она и раньше его демонстрировала, но никогда не доводила до подобного драматизма. И никогда не позволяла себе рисковать его жизнью.

Усилием воли он усмирил судорожную дрожь во всем теле, но, когда поднял взгляд на Фэнси, его бешенство лишь возросло.

Не отдавая отчета в своих действиях, он резко подался вперед, обхватил железными пальцами ее запястья и рванул с лошади вниз.

Ее нога запуталась в стремени, но он не остановился, а дернул еще сильнее. А потом выхватил у нее хлыст, в ярости разломал его пополам и швырнул на землю.

– Какого черта ты собиралась сделать – убить меня?

Розовые, безупречно обведенные контуром губы искривились. Она горделиво и надменно вскинула подбородок. И очень долго не отвечала. А когда ответила, то ее медовый голосок прозвучал тихо и холодно:

– А ты бы это допустил?

– А ты бы меня убила?

Она устремила на него упрямый взгляд, а потом начала небрежно расстегивать длинные жокейские кожаные перчатки.

– Вот уж чего мне меньше всего хотелось.

– В таком случае, что именно ты пыталась доказать?

– Думаю, ты и сам прекрасно знаешь, – шепнула она вдруг охрипшим голосом, опустив изящные, мягкие ладони на его пылающие щеки. – Мне необходимо было понять, как далеко ты зайдешь, чтобы доказать мне свою силу. Мне необходимо было понять, остался ли ты тем несносным, упрямым, несгибаемым идиотом, в которого я когда-то влюбилась.

– И что?

– Ты стал еще хуже! Дурак упрямый, тебе надо было убежать!

Значит… значит, она издевалась над ним, подначивала, чтобы он вышел из себя; значит, она играла с ним, словно он по-прежнему был ее игрушкой!

– Ты всегда умела вытащить на свет Божий мои самые худшие качества. – Он рванул ее на себя. – Я сам готов убить тебя сейчас!

– Мне кажется, убить друг друга было бы слишком простым выходом для нас.

– То есть?

– Почему ты оскорбил меня на похоронах, а потом удрал как трус?

Трус. Его рот сжался в тонкую линию.

– Грейси прислала меня извиниться, – буркнул он.

Фэнси снова скривила губы.

– Ты не поэтому приехал.

– Ну, да, ты ж у нас всегда все знаешь.

– Я знаю то, что знаю. Из нас двоих именно ты боишься признать правду.

Его глаза сузились.

– То есть?

Она прильнула к нему. И прежде, чем он смог возразить ей или оттолкнуть, ее сочные губы оказались на его губах – горячие, ищущие, голодные и такие прекрасные, что все его возражения рухнули под натиском тех безумных страстей, которые возродил ее поцелуй.

– Мне не хватало тебя, не хватало вот этого, – жарко выдохнула она. Похоже, ее нисколько не смущала ни дневная щетина у него на подбородке, ни слабый запах пота, пыли и навоза, пропитавший его одежду.

Потрясенный наплывом нежеланных чувств к ней, Джим, и без того немногословный, почти потерял дар речи. Он выдавил хрипло:

– Проклятье, ты сама оставила меня. Если тебе меня не хватало, какого черта ты не вернулась?

– Я сожалею и об этом, и обо всем остальном. – Она попыталась снова поцеловать его. – Но теперь-то я здесь.

– Ты не могла не приехать, – буркнул он, отталкивая ее. – И кроме того, мы оба знаем, что тебя никакими силами не удержать здесь надолго. Возвращайся в Нью-Йорк, Фэнси. Чем скорее, тем лучше.

Он вздрогнул, увидев ее ответный взгляд – словно ее душа выплеснулась на него из бездонных огромных зеленых глаз.

– Ты так же упрям, как и я, думая, что знаешь все на свете. – Ее тон был неестественно спокоен, и его это почему-то потрясло. – Ладно, Джим, мне нужно позаботиться о лошади: она вся в мыле.

Джим был почти уверен, что, когда она отвернулась, в глазах у нее стояли слезы; почти уверен, что ее худенькие плечи вздрагивали, когда она тихим, протяжным свистом подозвала к себе вороного жеребца.

Джим смотрел, как она поправила стремя, любовно похлопала жеребца по крупу и, подхватив поводья, повела его к конюшне. До сих пор ему не приходилось видеть, чтобы ее плечи были так горестно опущены.

Наверняка это ее очередная уловка. И все же он подумал о том, что Хейзл умерла и что Фэнси, должно быть, действительно очень одиноко здесь – без друзей, в пустом доме, среди вещей, напоминающих о матери… Он должен был сказать ей хоть что-нибудь нежное, утешающее. Но его слишком страшили собственные опасные чувства; он слишком сильно боялся, что ей как-нибудь да удастся уговорить его признать то, что он признавать не желал.

А потому он лишь холодно бросил ей в спину:

– Если ты решишь продать ферму – все бумаги я оставил на столе в гостиной. Хейзл уже согласилась…