Запрет на любовь - Анна Джолос

— Джугашвили!

В кабинете появляется сын директрисы в сопровождении Горького и Чижова. Последние двое тормозят у двери, а этот несколько секунд спустя останавливается у моего стола.

Класс затихает.

— Джугели, — исправляю. Снова.

— Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным, — цедит он в ответ.

— Не будешь.

— Ты действительно так думаешь? — усмехается.

— Чего тебе? — приосанившись, спрашиваю прямо.

— Какого икса ты тут?

— Где же мне ещё быть в восемь тридцать пять утра, Ромасенко? — выгибаю бровь.

— Ты непонятливая или тупая? Где угодно, но не здесь. Стукачам в нашем коллективе не место. Верно, ребята? — поворачивается к одноклассникам.

— Верно.

— Да.

— Полностью поддерживаю.

— Сто пудэ.

Прилетает отовсюду.

— Предлагаю даже проголосовать, чтобы по чесноку. Камон. Погнали. Кто за то, чтобы убрать строчку двадцать три из нашего электронного журнала? — обращается к общественности.

Строчка двадцать три, если что, — это я.

Все поднимают руки. Все, кроме Филатовой и Мозгалина, пытающегося соорудить очередное нечто из бумаги.

— Перестань настраивать коллектив против Таты, — вмешивается Полина.

— Заткнись, — бросает он ей. — Как видишь, Джугашвили, — в очередной раз намеренно коверкает мою фамилию, — единогласное решение. Мы против того, чтобы ты училась с нами.

— Не хочу тебя расстраивать, но решение о том, где мне учиться, буду принимать я, а не вы.

— Ты в этом уверена? — резко сбрасывает мои вещи с парты и опирается ладонями о стол.

— Уверена.

— Да ты и недели тут не продержишься.

— Откуда тебе знать?

— Интуиция, — кривит губы. — Советую свинтить отсюда, черномазая.

Что блин? Серьёзно?

— Как это по-мужски, оскорблять девушку, — усмехаюсь, глядя ему в глаза.

— Ты сомневаешься в моей гендерной принадлежности?

— Нет, в наличии интеллекта.

— Слышь ты, — наклоняется ближе, и между нашими лицами остаётся всего сантиметров пять. — Поосторожнее на поворотах. Острой на язык себя считаешь?

— Угадал, — едва заметно киваю.

— Прибереги его до того момента, как встанешь на колени, — угрожая, травит взглядом.

— Это, Ромасенко, случится разве что в твоём сне, — рикошетом по слогам проговариваю, и его лицо багровеет от злости.

— Шухер! Географичка ползёт, — громко объявляет Чижов.

— Или валишь на хрен из этой школы самостоятельно…

— Предпочту второе или, — перебиваю, не дослушав.

— Я предупредил тебя, стукачка.

— Окей.

— Ромасенко, что там такое? Был звонок. Немедленно займите своё рабочее место! — ругается пожилая старушка, вошедшая в кабинет.

Филатова, склонившись в три погибели, удирает к себе.

— Вы-то почему не на своём, Марь Семённа? — нагло дерзит Максим, неторопливо прогуливаясь до своей парты.

— А? — переспрашивает учительница, не расслышав.

— Глухая карга. Вы, говорю, почему не на своём? — орёт он громче. — Четыре минуты урока прошло, — указывает пальцем на часы.

— Была у медсестры, — зачем-то отчитывается перед ним женщина. — Давление подскочило.

— Ей уже гроб примерять, а она всё на работу прётся.

Придурок.

— Вы ж говорили, что тот год последний? Что на пенсию уходите. Типа баста, завязываете со школой, — подаёт голос Зайцева, жующая жвачку.

— Ой, да я бы с превеликим удовольствием Вас, троглодитов, не видывала больше. Да только пенсия какая у нас? Смешарики… — кладёт на стол старый кожаный ридикюль. Извлекает из него бумажный журнал, платок, очешник. — Сейчас отметим отсутствующих и начнём урок. Так. Поехали. Абрамов?

— Нет его.

— Прогуливает?

— По уважительной причине отсутствует.

— Что ещё за причина?

— Менты прессуют, — тихо произносит один из футболистов.

— Мария Семёновна, Абрамов отсутствует по заявлению родителей, — докладывает Филатова.

— Спасибо, Полиночка.

— Спасибо, Джугашвили, — язвит Ковалёва.

Дурной пример заразителен.

Нельзя позволять подобное и давать слабину.

— Фамилию произноси правильно, жертва аборта, — чеканю ледяным тоном.

— Что ты там сказала? — таращится на меня, поперхнувшись своим негодованием.

— Что слышала.

— Совсем оборзела, овца!

— Ковалёва, вы мне мешаете! — учительница стучит ручкой по столу.

— Меня оскорбляют вообще-то! — возмущается блондинка.

— Тихо, Вик, позже с ней разберёмся, — успокаивает её подруга.

— Котов здесь?

— Да.

У меня вибрирует телефон.

Леван: «Как дела, Тата? Ты не ответила на сообщение»

Леван: «И так и не позвонила»

Блин, точно. Я совсем забыла о том, что обещала ему на вокзале.

Леван: «У тебя всё в порядке?»

«Привет. Да. Просто переезд, новая школа. Сам понимаешь…»

Леван: «Как тебя приняла семья матери?»

«Нормально»

Леван: «Жаль, что нельзя было забрать тебя к нам»

«Ты сам знаешь мнение отца на этот счёт»

Леван: «Не переживай, летом точно заберу (подмигивающий смайл)»

«Что бы это значило?»

Дурой прикидываюсь.

Леван: «Предложение буду делать, ты же помнишь»

И нет, он не шутит.

«Как сам?»

Леван: «Всё хорошо, но уже скучаю по тебе дико»

«И я (грустный смайл)»

— Записываем тему. Коэффициент увлажнения.

— Максимальный. Когда Ромасенко в классе, — демонстрирует свой пошлый юмор сын директрисы.

А эти идиоты и рады. Смеются.

Стадо баранов.

— Вы записали тему? Хватит паясничать, товарищи выпускники!

«У меня урок. Напишу тебе позже, хорошо?»

Леван: «Буду ждать, Тата»

Леван: «Не пропадай. Начинаю волноваться, когда ты долго не выходишь на связь»

Блокирую экран, поднимаю с пола тетрадь, учебник и ручку. Смотрю на доску.

Как так случилось, что я со всеми этими событиями забыла позвонить ему?

Поясню.

Леван Горозия — мой жених. Он тоже грузин. Ему двадцать один и он учится в Высшей школе бизнеса МГУ. Наши семьи очень давно знакомы. Отцы вместе начинали общее дело в Тбилиси и ещё там решили, что непременно должны поженить нас в будущем.

Хочу ли я замуж?

Не знаю. Но если и выходить, то, пожалуй, да. За Горозию.

Мы знаем друг друга с детства. Долго дружим. И существуем, как пара, уже год. Леван — серьёзный, умный и амбициозный парень. Я ему доверяю. Он меня уважает и бережёт. Отец его обожает. Родня Горозии давно уже считает меня своей.

Что ещё нужно для хорошего союза?

Мне на стол прилетает бумажный шарик.

Разворачиваю, читаю.

Растягиваю губы в улыбке и поднимаю взгляд на Ромасенко.

Он всё никак не угомонится. Всерьёз решил меня запугивать.

Ну ладно, одиннадцатый А. Война, значит, война…

Глава 11

Марсель

— Сонь, это чё за бомжацкий вариант? — смеюсь, глядя на младшую, старательно выкладывающую микроскопические порции икры в тарталетки. — Побольше клади.

— Отстань, я сама знаю, сколько надо, — недовольно бубнит мелкий гном.

— Зайчик, этого и правда мало, смело набирай ложку для каждой, — оценив результат, просит старшая. — Да, вот так. Ты умница!

— Э-эй! Не воруй! — умница по обыкновению грозит мне кулаком, когда я тырю и закидываю в рот ту самую тарталетку, за которую её похвалили.

— Марсель, помоги достать утку.

— Ты уверена, что она пропеклась? —