Когда грянет шторм - Эмери Роуз Эндрюс

Мы провели с Дакотой около двадцати минут, и все это время Броуди разговаривал с ней и гладил. Я могла бы наблюдать за ним весь день напролет. Я чувствовала спокойствие и умиротворение: теплое солнце согревало лицо, а мягкое покачивание хвоста Дакоты наводило на мысль, что это ее способ выразить признательность. Она верила, что Броуди будет к ней добр.

Этим лошадям чертовски повезло, что в их жизни появился Броуди. Несмотря на его ворчливость и порой грубость, в глубине души я знала, что он хороший человек. Я достаточно часто сталкивалась с плохими людьми, чтобы понимать разницу.

– Хотел бы я спасти их всех, – пробормотал он, когда присоединился ко мне у забора.

Я бы хотела того же.

– Крап тоже спасенный конь. Первый, кого я вывел из пастбища, – пояснил он, когда мы возвращались по тропинке к амбару.

– С голубым глазом?

– Да. Он попал ко мне несколько лет назад в очень плохом состоянии. Мы подозревали, что его били кнутом. Его владельцы неделями не снимали с него седла и привязывали его голову к стойлу. – Броуди с отвращением покачал головой.

– И посмотри на него сейчас. Ты дал ему хорошую жизнь.

– Это не всегда получается. Некоторые из них не могут оправиться. Но ты права, нет лучшего чувства в мире, когда у тебя получается реабилитировать их.

– У тебя талант, Ковбой.

Он взглянул на меня.

– У тебя тоже, Шай. У тебя тоже.

– Может, я напишу песню про тебя.

Он фыркнул.

– Рок-песню про ковбоя-засранца. Звучит как хит.

– У меня такое чувство, что у тебя много секретов.

– К счастью для меня, ты не пробудешь здесь достаточно долго, чтобы разгадать их все.

– Не стоит недооценивать мои экстрасенсорные способности. – Я толкнула его руку плечом. – К твоему сведению, сейчас я читаю твои мысли.

Мы остановились у амбара, и он повернулся ко мне: его взгляд скользнул по моему телу, прежде чем вернуться к лицу.

– Нет. Если бы ты читала мои мысли, то покраснела бы, как школьница.

– Сомневаюсь. Я не маленькая невинная девственница.

Броуди покрутил веревку в руке.

– Жаль, что ты завязала с мужчинами.

– Да. Очень.

– Ты голодна?

– Безумно.

Пикап Броуди подпрыгивал на изрытой колеями грунтовой дороге, проходившей через его владения. Солнечный свет лился сквозь лобовое стекло, а теплый ветерок развевал мои волосы. Я включила радиостанцию с ретро-музыкой, где Арета [18] пела о женщине, которая требовала уважения от своего мужчины. То, что мне самой следовало сделать много лет назад.

Я понятия не имела, куда он меня везет. Ранее мы готовили бутерброды на кухне в его фермерском домике с терракотовыми полами и дубовыми шкафчиками. Его дом удивил меня. Не знаю, что я ожидала увидеть – может, холостяцкую берлогу, – но он выглядел уютно: обшитые панелями стены, выкрашенные в белый цвет, плетеные коврики, разбросанные по широкому деревянному полу, и коричневая замшевая мебель в гостиной, которая выглядела потертой, но удобной.

Броуди собрал наш обед, прихватил бутылки с водой и затолкал меня в грузовик, заявив, что предпочитает есть на природе и хочет мне кое-что показать. Спустя несколько минут он припарковал грузовик под деревом и заглушил двигатель.

Мы сели в кузов, чтобы перекусить. Под нами расстилалась долина. Мы сидели близко, но не настолько, чтобы касаться друг друга.

– Что ты хотел мне показать? – спросила я после того, как съела половину своей порции индейки с ржаным хлебом по-швейцарски, а он почти расправился со вторым сэндвичем.

Я проследила за его пальцем, куда он указывал, и наклонилась вперед, прищуриваясь, чтобы лучше разглядеть.

– Подожди, – сказал он, после чего спрыгнул с багажника и вернулся через несколько секунд с биноклем. Я взяла его из его рук и поднесла к глазам, чтобы лучше рассмотреть лошадей. Там паслось около дюжины мустангов, а может, и больше. За ними поднимались облака пыли, когда те бежали. Они выглядели дикими и свободными.

– Боже, они прекрасны.

– Это точно, – тихо согласился он. – Живые легенды Америки.

Через несколько минут я опустила бинокль и положила рядом с собой, затем взяла вторую половину бутерброда и откусила кусочек. Теперь, когда я знала, что ищу, я могла наблюдать за ними без бинокля.

– Почему они не с другими лошадьми?

– Это дикие лошади. Мустанги. Я хотел, чтобы они могли свободно ходить по земле, но при этом иметь возможность заботиться о них. – Броуди откусил от зеленого яблока, пристально глядя на долину. – Если бы я мог, то спас бы сотни из них, но у меня нет столько угодий.

– Сколько тебе нужно? – Я завернула корочки хлеба в пищевую пленку, положила в бумажный пакет и, сорвав виноградинку с плодоножки, отправила ее в рот.

– Тысячи акров. Сейчас у меня восемьдесят. И сорок из них принадлежат им. У меня восемнадцать мустангов, и я не могу позволить себе больше. Ведь даже для них недостаточно земли. – Он доел яблоко и бросил огрызок в траву. – Так что этого никогда не случится.

– Никогда не знаешь наверняка. Иногда мечты сбываются.

– Ты живешь мечтой, Шай?

Я отвинтила крышку бутылки и сделала большой глоток прохладной воды, прежде чем ответить:

– Иногда моя жизнь кажется сном. Иногда кошмаром. Но именно о такой жизни я и мечтала. На сцене или в студии звукозаписи я чувствую себя как дома. Без музыки моя жизнь была бы лишена смысла.

Броуди изучал мое лицо.

– Почему ты здесь?

То, как он смотрел на меня, изучая мое лицо, словно мог распознать ложь, скажи я ее, заставило меня замолчать. В конце концов я ответила настолько правдиво, насколько могла:

– У меня есть свои причины, но они личные. И думаю… – Я выдохнула. – Я просто ищу немного спокойствия вдали от шторма.

Броуди кивнул, словно понимал и уважал мое решение.

– Хорошо.

– Что произошло с Риджем?

Он устало вздохнул.

– Мой семнадцатилетний брат делает все, чтобы его отчислили из школы. Я не собираюсь этого допустить. Мне просто нужно найти способ достучаться до него.

– Ему нравится работать с лошадьми?

– Нет. Неинтересно.

– Каким ты был в семнадцать?

Броуди рассмеялся, проведя рукой по лицу.

– Ходячим несчастьем. Бо́льшую часть времени я напивался, дрался и трахался с кем попало.

Почему-то меня это не удивило, но прямо сейчас он казался безмятежным, словно находился в мире с самим собой.

– А сейчас?

– Сейчас я стал старше, но не мудрее. А ты? Какой ты была в семнадцать?

– Ходячее несчастье прекрасно подойдет. Ма-Ма умерла за несколько месяцев до моего семнадцатилетия, и ее