Кэш - Джессика Петерсон

Быстрый поиск в интернете подсказал мне, что управляющий — это правая рука владельца, человек, который следит за всем и всеми.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. За мной клубится пыль. Ещё не поздно развернуться.

А вдруг адвокаты мамы уже близки к тому, чтобы убедить судью в том, что требование отца — бред и в конечном итоге невыполнимо?

Если нет, я всегда могу попросить у мамы заём под своё наследство?

Но она уже вложила деньги в Bellamy Brooks и дала понять, что это единственная инвестиция, на которую я могу рассчитывать. А я, как человек, который старается никого не обременять, не хочу перегибать палку и лишний раз её тревожить. Я знаю, что она сейчас много работает, пытаясь продать имущество своего клиента. Знаю, что у неё уже вложены деньги в другие проекты. Мне не хочется добавлять к её проблемам ещё и свои.

Так что я просто паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы моё пребывание здесь оказалось временным.

Дверь открывается, и на крыльце появляется Гуди, радостно машет мне рукой, пока я выбираюсь из машины.

— Молли! Ты добралась.

Я позвонила ей вчера, когда решила, что всё-таки вернусь в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо «чтобы сгладить переход».

Я не стала говорить ей, что не планирую задерживаться здесь дольше, чем это необходимо. У мамы лучшие адвокаты, и я не сомневаюсь, что к концу месяца они разберутся со всей этой неразберихой.

— Как дорога? — спрашивает Гуди. Сегодня у неё на шее кожаный шнурок с металлическим украшением — того же цвета, что и её костюм с подходящими сапогами.

— Привет, Гуди. Всё прошло нормально.

— Я так рада, что ты передумала и решила вернуться на ранчо.

Я натягиваю улыбку. На улице жарко, как в аду.

— Это было желание отца.

— Проходи. Все хотят с тобой познакомиться.

Волнение разрастается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням к двери. Чувство вины, которое я испытываю за то, что так и не навестила отца, становится почти невыносимым. Что обо мне думают люди, работающие на ранчо? Я его единственная дочь, но звонила редко и никогда не приезжала. Они, конечно, знали, что мы не общались. Но знают ли они почему?

Щёки начинают гореть. Будут ли они презирать меня за то, что я так обходилась с человеком, которого, судя по всему, они уважали? Я бы точно презирала.

Сейчас я ничего не могу изменить, кроме как показать, что с годами я стала другим человеком. Не той обиженной, упрямой девчонкой, какой была тогда.

Как только я переступаю порог, меня накрывает волна аромата. Он сладкий, он пряный, и, Господи, я так голодна.

Гуди улыбается, когда слышит, как у меня урчит в животе.

— Хорошо, что ты приехала пораньше. Обед у Пэтси нельзя пропускать.

— Пэтси?

— Шеф-повар ранчо и, осмелюсь сказать, лучший повар во всём округе Харт.

В доме прохладно, но совсем не тихо. Впереди, в широком коридоре, слышатся голоса. Я иду за Гуди, осматриваясь. Дом огромный. И в нём повсюду видна рука моей мамы.

Я узнаю двенадцатиметровые потолки — такие же были в доме, который она построила в Далласе. Те же кованые светильники, те же стены из грубого камня, те же огромные окна. Даже мебель кажется подобранной мамой: старинные кресла, обивка в нейтральных тонах, много подушек.

Я хмурюсь. Всё в идеальном состоянии. Неужели мама выбрала всё это больше двадцати лет назад?

Гуди, похоже, читает мои мысли.

— Что-нибудь узнаёшь?

— Честно говоря, не уверена.

— Твой отец ничего не менял после того, как ты с мамой уехали. Хотя, если быть честной, он и сам не прожил здесь долго. Он предпочитал дом твоих бабушки с дедушкой.

— Он вернулся в фермерский дом?

Гуди кивает. Голоса становятся громче.

— Да.

Я моргаю. Отец так ненавидел этот дом? Настолько, что предпочёл крошечный, ветхий, столетний домик? Из-за нас? Потому что этот дом напоминал ему о маме и обо мне? Или потому, что он просто ненавидел её? Мама-то его точно презирала.

Мой желудок неприятно сжимается.

В детстве я мечтала о нормальной семье. О такой, где родители не ненавидят друг друга. Когда я видела, как родители моих друзей флиртуют, целуются или хотя бы сидят за ужином рядом, мне казалось, что это что-то особенное.

Теперь, когда я взрослая, я понимаю, что их развод был неизбежен. Но это никогда не делало легче моменты, когда мама поливала отца грязью. Когда я убеждала себя, что он тоже меня ненавидит. Потому что я была на стороне мамы. Потому что я нечаянно выбрала сторону. А потом прошли годы. Обиды укоренились. И вот я здесь. И мне хочется разрыдаться.

— Кухня — единственная часть дома, которой действительно пользуются, — продолжает Гуди. — Здесь достаточно места, чтобы всем собраться за столом. Конечно, когда твой отец принимал гостей, они оставались здесь. Думаю, ты тоже планируешь поселиться в этом доме? Главная спальня просто чудесная.

Я киваю, хотя сердце уже стучит в бешеном ритме. Я говорю себе, что нечего нервничать. В конце концов, теперь я хозяйка ранчо, а значит, этот дом принадлежит мне, а все эти люди — мои сотрудники. Может, они тоже волнуются перед встречей с новым начальником.

Но меня всё равно подташнивает, когда я следую за Гуди в широкую арку справа.

Ставлю на то, что Кэш не единственный, кто меня ненавидит.

Кухня, как и весь дом, поражает размахом. В дальнем конце стоит массивный обеденный стол, сервированный просто, но со вкусом: кремовые тарелки, стекло нежно-голубого оттенка.

В центре комнаты — огромная плита в ресторанном стиле, с двумя духовками и таким количеством конфорок, что я сбиваюсь со счёта. Это определённо выбор моей мамы, как и выбеленные дубовые шкафы, столешницы из мыльного камня. Атмосфера — роскошная деревенская эстетика, а в центре всего этого — массивный остров.

Но то, что стоит на этом острове, заставляет мои глаза полезть на лоб.

Я не уверена, что когда-либо видела столько еды.

На нескольких больших блюдах разложены отбивные, утопающие в густом белом соусе. Рядом стоят запотевшие кувшины с чаем и лимонадом. В огромной миске — зелёная фасоль, а ещё две миски заполнены самым аппетитным картофельным салатом, какой я когда-либо видела. На подносе — целая гора