Развод. Свекровь - а я говорила! - Полина Измайлова

Она ведь выглядела совсем просто, я вообще сначала думал — что за обиженный подросток?

Не подросток — девушка, женщина.

Уязвимая.

Это зацепило.

Захотелось помочь, сразу.

Рыцарем себя почувствовать. Героем. Ее героем.

Чтобы потом бить себя кулаками в грудь и орать, как долбаный Тарзан.

Она так краснела, но не испугалась пойти со мной в ресторан.

Устрицы ей зашли.

А я думал о том, что устрицы — это природный офигительный афродизиак. После устриц бывает обалденный секс.

Рассчитывал ли я на него в тот первый вечер?

Да. Хотя и понимал, что девочка она серьезная и вряд ли пойдет с первым встречным.

А хотелось.

Девушку с необычным именем Лукерья. Луша. И надо же было такому случиться, что я — Лука?

Сегодня я тоже думал об устрицах.

И о том, что не отпущу ее. Однозначно.

Нет, я отпустил бы, если бы знал, что она не хочет, не готова, что ей нужно время.

Но Луша хотела. И я хотел.

Я ведь ее искал.

Пытался понять, сколько в столице девушек с таким именем. Оказалось — довольно прилично. Потом выяснил, что половина базы — твинки какой-то актрисы, использующие ее имя.

А потом оказалось, что Москва — город маленький.

Я еще тогда напрягся, когда Лукерья назвала свою свекровь Адой. Потом мужа — Кешей. Что-то меня цепануло.

Через несколько дней увиделся с отцом и его новой знакомой, Аделаидой Степановной, которая рассказывала про непутевого сына Кешу и его прекрасную жену Лушу.

Пазл сложился.

Я хотел приехать к ней, но Аделаида меня притормозила, сказала — дай ей выдохнуть, никуда она от тебя не денется.

Я дал время.

Но больше ждать не хотелось.

Я хотел понять, могу ли я рассчитывать…

На чай…

После устриц…

— Боже, Лука… какой ты…

— Какой?

— Большой…

— Это плохо?

— Это хорошо, иди сюда скорее…

О, да!

Она говорит — иди, и я иду.

Мы падаем на кровать, и… устрицы работают!

Или работает то, что я хотел ее целый месяц?

И она меня тоже.

— Лука-а-а! Еще, да, пожалуйста! О… как же хорошо!

— Ты сладкая, такая сладкая кошечка…

— Да, скажи еще, еще… пожалуйста… делай со мной это…

И я делаю. И мы делаем. Еще, еще, и еще… Всю ночь. Потом день… Просто не вылезаем из кровати.

И я делаю ей предложение буквально через сутки секс-марафона.

— Я только что развелась, я не могу сразу замуж!

— Ты должна выйти за меня!

— Почему?

— Тебе же нравится твоя свекровь? Ты не хочешь ее потерять?

— Ну… да, а что?

— Ада выходит за моего отца, она станет моей второй мамой, а значит…

— О, господи! Аделаида снова будет моей свекровью?

Эпилог. Долго и обязательно счастливо!

Эпилог. Долго и обязательно счастливо!

В доме пахнет кофе, ванилью и утренней спешкой.

— Василиса, на тебе две разных туфли! — раздается из коридора. — Хотя, в целом… это даже концептуально. Но давай всё-таки одинаковые, а?

— Стеша сидит на коте, — сообщает вторая. — Он не против, но, по-моему, это непедагогично.

Из кухни я слышу, как скрипит комод, хлопает дверца шкафа, кто-то запинается о Лавра — нашего философа на четырех лапах — и глухо матерится.

Очень сдержанно, по-отцовски.

Я сижу у зеркала и пытаюсь приручить подводку. Стрелка на правом глазу получилась идеальной. На левом — какой-то зигзаг удачи!

Стираю. Переделываю.

Сегодня — тот самый день. Выставка года. Мой макет — в центре зала.

Мой дизайн — на афише. Моя фамилия — в графе “главный художник”.

Мои руки — не слушаются.

Снова зигзаг! Может, к черту? Пойти с одной? Как он сказал — концептуально?

— Луша, у нас всё под контролем! — кричит Лука откуда-то снизу. — Мы нашли вторую туфлю, отвлекли кота, надели банты, и никто не плачет. Кроме меня.

— Где моя расческа? — орет Стеша. — В Васькиных штанах! — орет Васька, она любит о себе в третьем лице. — А зачем? — Потому что это Васькин микрофон!

Я прикрываю глаза и глубоко дышу. Стрелка снова идет зигзагом.

Нет, ну честно, я готова выступать хоть перед президентами, хоть перед инопланетянами! Но только не в носках и с мокрыми волосами.

Хотя... так было бы ближе к концепции свободы самовыражения.

— Ты справишься, — Лука появляется в дверях и смотрит на меня так, как умеет только он: спокойно, тепло, с нежной улыбкой. — Ты у нас не просто дизайнер. Ты Луша. Гроза выставок и повелительница концепций. А я пока доставлю нашу младшую арт-группу в садик. Мы с ними уже проговорили свою концепцию “без истерик”, посмотрим, как они ее реализуют.

Он целует меня в висок, протягивает кофейный стакан и исчезает в утренней суматохе, как герой второго плана, знающий, что главное — дать сцену звезде.

Я вдыхаю. На мгновение в доме становится тихо. Арнольд вздыхает с подоконника. Лавр перестает скулить на входную дверь. Солнце льется сквозь шторы. И я вдруг понимаю: я не боюсь.

Потому что семь лет назад я осталась. С собой. С миром. С жизнью.

А теперь — и с ними. Моей любимой семьей.

Иногда мне кажется, что я живу в рекламе счастливой семейной жизни, только без фотошопа.

Наш дом не назовешь идеальным, но зато он наш, особенный: с облупленной ступенькой у входа, с заваленными полками, где можно найти книги вперемешку с раскрасками, и с кухней, откуда по утрам пахнет то корицей, то чуть подгоревшими тостами.

Муж — тот самый. Не выдуманный из романов, а настоящий. Лука. Мой.

Он готовит лучше всех шефов столицы, с детства мечтал о собственном ресторане и теперь, кажется, уже сам не помнит, сколько их у него. Но сколько бы ни было — он всегда приходит домой к ужину. Особенно если на ужин — вареники от Василисы или печеные яблоки от Стеши.

У нас две дочери. Такие разные, такие невозможные, зато такие… наши. Лука называет их “маленькие женщины с большим характером” и каждый вечер спорит, кто сегодня главный — он или они.

Я не вмешиваюсь. Я просто смотрю и думаю, что так вот и выглядит любовь — она заключается не в стихах, не в подарках, а в этих буднях, в завязанных