Окровавленный - Дженика Сноу

Свет проникал в солярий, и витражное стекло поднималось высоко, пропуская внутрь цветные лучи, которые окрашивали пол в радужные тона. Я выглянула в окно, всматриваясь в лес за ними.

Свобода была прямо предо мной. Если бы я только могла выскользнуть, исчезнуть за этими бесконечными деревьями, может быть — всего лишь может быть — я смогла бы вернуться в деревню. К людям. В безопасное место.

Моя грудь вздымалась в панике при одной мысли об этом. Надежда была дикой и опасной, но она была моей.

— Ты снова думаешь о побеге.

От звука его голоса я застыла.

Я обернулась, пульс грохотал в ушах, он вышел из тени, как будто все это время был ее частью. Рубашка облегала точеные линии его тела; темные глаза слабо светились, отражая бледный свет. Он был чудовищно красив.

Иван во всем напоминал опасного хищника, но все же его шаги были терпеливыми, размеренными. Осторожными.

— Я скучаю по своей семье, — выпалила я, но предательская дрожь в голосе разрушила остроту слов. — Мне здесь не место.

Он сократил расстояние, между нами, с медленной, уверенной неторопливостью, пока его присутствие в итоге не нависло надо мной, как ещё одна стена.

— Ты принадлежишь этому месту больше, чем любому другому.

Его рука поднялась, костяшки пальцев коснулись линии моего подбородка с такой невыносимой нежностью, но я все равно вздрогнула.

— А твоя семья… — Его взгляд скользнул к моим губам. — Они никогда не дадут тебе то, что дам тебе я. Я твоя семья.

Его прикосновение обжигало, и мое тело предало меня, выгибаясь, склоняясь к тому, чего, как я клялась, что не хотела.

— Я не хочу тебя. — Слова вырвались сами собой, горькие, отчаянные, но лишенные настоящей злости.

Он издал жесткий смешок, который говорил о том, что он все знает. Иван наклонился, приблизил губы к моему уху и прошептал: — Тогда почему твоё сердце бьётся так быстро для меня, сладкая?

Жар словно волна хлынул по моему телу, который я не могла скрыть. Бёдра сжались, дыхание сбилось.

Иван вдохнул, низко, удовлетворённо зарычав, будто он впитывал запах моего возбуждения.

— Твой разум меня не помнит, но твоё тело да. — Его рука скользнула ниже, зависнув опасно близко над моей киской, но не касаясь. — Я бы боготворил тебя так, как ни один смертный мужчина не смог бы. Ты чувствуешь это, не так ли? Эту связь, которую мы оба не можем отрицать.

Я прикусила губу, пока не почувствовала вкус крови, этот медный привкус неприятно поразил мои вкусовые рецепторы. Я ухватилась за эту острую боль, как за что-то то реальное.

Иван был так близко, что, когда он наклонился ко мне, я почувствовала благоговейный трепет, зажатая между его твердым телом и окном позади меня.

Я застыла, все мои мышцы напряглись, когда я почувствовала, как его губы едва прошлись по моему горлу, касаясь отметины, где он укусил меня несколько дней назад. Но затем реальность обрушилась на меня, и я ахнула, прижимая ладони к его груди. Я не оттолкнула его, хотя должна была.

Воздух между нами сгустился, словно пропитанный электричеством. Мне хотелось кричать. Я хотела оттолкнуть его. Я хотела утонуть в нем, пока не забуду все причины, по которым мне следовало бежать.

Его губы остановились в миллиметре от моей кожи, но голод, исходящий от него, был почти осязаемым. — Еще раз скажи, что не хочешь меня, — прошептал он. — Солги себе. Солги мне.

Я слегка опустила взгляд и увидела, как его руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели, предплечья напряглись так сильно, что сквозь рубашку проступили мускулы.

Мне следовало бы проклинать его, послать его к черту. Боже, я должна была это сделать. Но слова застряли у меня в горле, растаяли от жара, разлившемся у меня между бедер.

Иван отстранился ровно настолько, чтобы я смогла увидеть темный голод, вырезанный в каждой линии его лица. Его зрачки светились жутким белым светом, пульсируя искрами одержимости. Одержимости мной.

— Я был один так долго, что забыл, насколько пугающей может быть, правда, — сказал он твердым, как камень, голосом. — Я забыл, как быть джентльменом и не торопиться. Но я так долго ждал тебя, Клара. Мечтал о тебе. И теперь, когда ты здесь, мне трудно контролировать даже свои низменные желания.

Его исповедь осела во мне, как тяжелый груз. Я задрожала от того, чему не хотела давать названия. Когда Иван отступил, я не почувствовала облегчения и, черт возьми, не стала копать глубже, чтобы понять, что же именно я чувствовала.

Его взгляд задержался сначала на моих губах, затем на горле и, наконец, на дрожащих руках.

— Такая сладкая, — пробормотал он. — Такая красивая.

С этими словами он исчез, его тень растворилась в темноте коридора, пока меня снова не поглотила тишина.

Но почему мое тело все еще пылает, а разум все еще воспроизводит ощущение его губ на моей коже и грубый шепот его голоса, обещающий вечность?

И почему, черт возьми, я дрожу от желания, а не от страха?

ГЛАВА 12

Клара

Я не могла заснуть после того, как он оставил меня в солярий (Комната на верхнем этаже замка, либо вся верхняя часть замка, часто используемая в качестве личных покоев). В коридоре было так холодно, что мое тело покрылось мурашками. Я обхватила себя руками и двинулась вперед, не торопливо переступая с ноги на ногу.

Я не знала планировки замка, кроме нескольких парадных залов, которые успела увидеть во время своих скитаний, но теперь я просто куда-то шла, потому что сейчас это было единственное, что мне оставалось делать.

Я оказалась в коридоре, которого раньше не видела. И сразу уловила запах, от которого в носу защипало. Железо. Металлическая нотка, которая оседает в горле, будто я держала во рту монету. Я почувствовала его еще до того, как осознала, что это.

Каждый вдох раздирал мне горло. Пульс слишком громко отдавался в ушах. Я снова и снова слышала голос Ивана, его исповедь, похожую на лезвие, которое скользит по горлу: «Я ждал тебя веками».

Замок словно сдвинулся вокруг меня. Свет померк, и ночь затопила каждый дюйм древнего замка. Я приказала себе стоять на месте. Но знала, что не смогу спрятаться; я могу запереться где-нибудь и надеяться,