Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева

Глава 15

— Мне бы с делом ознакомиться, Иван Ефимович.

Начать решила с малого.

Но даже это вызвало у полицмейстера раздражённое кряхтение.

— Зачем вам? — бросил он грубо.

Его вопрос ввёл меня в ступор. Я глупо заморгала, ничуть не притворяясь. Действительно, с чего бы мне интересоваться материалами дела, по которому мой муж обвиняется в убийстве, а я имею очень расплывчатый статус.

— Хочу понимать, — постаралась ответить коротко, чтобы не выдать голосом охватившего меня брезгливого недоумения.

— Стряпчий за вас всё уже прочитал, Вера Дмитриевна. Вам-то зачем голову забивать? — полицмейстер подёргал себя за усы, явно наслаждаясь тем, что я просила его о чём-то.

Кажется, на службу он пошёл не за тем, чтобы помогать простым людям в их бедах.

— У господина Мейера очень много забот и без меня.

Полицмейстер усмехнулся и подмигнул мне, словно мы с ним разделили какую-то тайну.

— Так и говорите, Вера Дмитриевна, денег нет ему платить за услуги. Поиздержались вы. А то напустили туману... — радуясь своей потрясающей смекалке и догадке, полицмейстер, наконец, соизволил подняться с места и подойти к стопке папок, что угрожающе возвышалась над полом.

Безошибочным чутьём определив в ней нужную, он весьма ловко вытащил её, не обрушив конструкции, и со шлепком положил на стол передо мной.

— Изучайте. Только поспешите, я весьма занят, — надув щёки, небрежно бросил он.

Хорошо, что я уже немного научилась и привыкла держать лицо, поэтому полицмейстер не увидел мою ехидную усмешку. Папка по делу Щербаковых оказалась до огорчения тонкой. В ней обнаружилось всего несколько листков, которые я успела изучить за пару минут. По сути, всё уже было мне известно из постановления, которое полицмейстер принёс в самое первое утро в этом мире.

Добавилось лишь пара деталей. Покупательница приобретала изделия лавки Щербаковых далеко не впервые, она являлась постоянным клиентом и раз в месяц оставляла кругленькую сумму в магазине. Её горничная утверждала, что барыня не терпела новых ароматов и вкусов, пользовалась одним и тем же мылом и маслом. Но в вечер перед своей смертью принесла кое-что новое, чем немало удивила прислугу. Горничная даже решилась спросить, и хозяйка рассказала, что купец Игнат Щербаков подарил ей новое, особенное мыло, над которым он трудился в последние недели.

А наутро барыню нашли мёртвой в собственной постели, по всей коже расползались уродливые пятна. Горничная тут же припомнила, что накануне хозяйка вернулась с новым мылом... А ещё божилась, что других странностей не замечала и сама потом доела то, что подавали барыне на ужин.

— А кухарку проверили? — спросила я вполголоса, рассуждая сама с собой.

Но полицмейстер услышал и вскинулся.

— Что вы там бормочете? — неприятным голосом спросил он.

— Любопытствую, проверяли ли вы кухарку? — повторила я громче, выдержав его недовольный взгляд.

— Считаете себя самой умной, Вера Дмитриевна? — ощерился он.

— Нет, — честно ответила я. — Но обвинение выдвинуто серьёзное. И я буду отстаивать свою невиновность и непричастность до самого конца.

— Вы-то тут при чём? — полицмейстер пренебрежительно махнул рукой. — Виноват ваш муж. Тут и доказывать нечего. С чего бы ему такой совершить, коли была у него душа чиста?

Иван Ефимович довольно крякнул и постучал себя пальцем по лбу: мол, тут понимать надо. У меня руки зачесались тоже постучать его чем-нибудь по лбу. Тяжёлым, как чугунная сковородка. Пришлось сжать и разжать кулаки и прижать ладони к подолу юбки на коленях.

Доказательства поражали своей глубиной.

— А ничего, что это произошло спустя почти три месяца? — ядовито поинтересовалась я. — И муж осознал бесполезность попыток обелить своё имя? Кроме того, он загнал нас в долговую яму. Я видела список кредиторов — он огромный. Именно это повлияло на решение Игната... а не ваши беспочвенные обвинения.

Под конец я уже не говорила, а шипела. Ладони сводило судорогой от желания хорошенько стукнуть полицмейстера. Один взгляд на его довольную, сытую рожу вызывал у меня дрожь отвращения.

— Что вы себе позволяете, сударыня! — вскинулся он. — Вы не в том положении, чтобы дерзить.

— Я лишь задала вопрос, — отчеканила я. — Как вину мужа может доказывать его поступок, совершённый от осознания, что он — банкрот, а мы — разорены? Вы опечатали лавку, забрали дело, которое кормило нашу семью.

— Мы опечатали место, где ваш супруг, сударыня, отнял жизнь благородной дамы! — не на шутку завёлся Иван Ефимович, повысив голос.

— Так вы кухарку проверили? — очень тихо спросила я, чтобы вопрос стал для него ушатом ледяной воды.

Так и случилось. Полицмейстер моргал, жалко хватая ртом воздух. Как есть, выброшенная на берег рыба.

— Чего?.. — задыхаясь, переспросил он.

— Зачем мужу травить постоянную покупательницу? Её покупка раз в месяц покрывала нашу недельную прибыль.

Я соврала, ведь такие подробности ниоткуда не следовали. Впрочем, полицмейстер, который не озаботился расследованием, этого не заметил.

— Кто ещё желал смерти графини Ожеговой? У неё были враги? Дети, страстно желавшие наследства? Муж? Любовник? Брат? Может, она обижала прислугу? Или что-то иное? — быстро принялась перечислять я.

Полицмейстер хлопал глазами. Какой-то шорох раздался за спиной, но я не обратила внимания, продолжая давить. Подумала, что адъютант пытался прокрасться к двери, чтобы сбежать. Тем более что услышала его задушенный всхлип спустя мгновение.

Иван Ефимович покраснел как варёный рак. Его круглое лицо стало как будто бы ещё одутловатее.

— Вы ничего не расследовали. Нашли на кого повесить вину, и всё. Опорочили честное имя купца третьей гильдии, — припечатала я. — Вот, всё же ответьте мне. Зачем Игнату травить покупательницу? Какая выгода? А чем её отравили, вы хотя бы знаете? Мало ли почему появляются пятна... Может, переела сладостей или апельсинов.

Я понимала, что моя речь выходит за рамки девятнадцатого века. Что мотив убийства — это сложная категория, и криминалистику в 1891 году ещё не изобрели. Но не могла молчать, ознакомившись с делом. С этими тремя жалкими листками, из-за которых была разрушена не одна жизнь. Негодование захватило меня с головой, и я утратила контроль.

Полицмейстер раздражал до нервной дрожи, я смотреть на него не могла без отвращения.

— Вы... — зашипел Иван Ефимович, сузив глаза. — Я вас!.. — потряс он рукой. —