Научи меня любить - Ольга Егорова

— Понимаю. И хочется в это верить… Если бы ты знала, как хочется. Но я смотрю на небо и вижу только — облака… Сгустки атмосферы, принимающие порой странные и загадочные формы. Только и всего… Вот, как сейчас.

Он откинулся на спину и стал смотреть на небо.

По небу плыли три облака.

Всего лишь три — остальное пространство было сплошь голубым, только небольшой край неба на западе был освещен оранжевым светом. Солнце собиралось уже скрыться за горизонтом и уплыть куда-нибудь на Камчатку, где сейчас, наверное, как раз зарождалось утро завтрашнего дня.

Он заложил руки за голову и продолжал смотреть на облака, пытаясь, как в детстве, придумать, на что они похожи. Она прилегла рядом, и он почувствовал в опасной близости от себя ее волшебные волосы, ощутил запах кожи. Закрыл глаза, зажмурил покрепче и снова открыл…

Нет, ничего не изменилось. Все так же плыли по небу три облака. И она тоже — никуда не исчезла, осталась рядом. Значит, на самом деле…

— Вон то, крайнее, справа, похоже на женщину. Правда? — тихо спросила она.

Он пристально вглядывался в размытый силуэт облака, пытаясь отыскать похожие черты. И в самом деле вскоре сумел различить — тонкую и гибкую талию, две руки, взлетевшие вверх и застывшие, словно в какой-то отчаянной мольбе. Длинные, почти до пояса, густые волосы, и даже губы сумел разглядеть. Вытянутые вперед, мясистые, негритянские какие-то губы. Несмотря на то, что женщина была целиком и полностью — белой…

— И правда, женщина. А вон то, рядом, смотри… Вот это — ручка, видишь?

Он провел пальцем в воздухе, обрисовывая очертания далекого облака.

— Ручка? Какая ручка?

— Ну вот же, смотри…

Он взял ее за руку и снова попытался обрисовать силуэт, поясняя:

— Ручка от кувшина. Вот горлышко, смотри, сужается кверху, и носик. Пузатый такой кувшин, видишь?

— Вижу… Теперь вижу, — засмеялась она, — на самом деле, пузатый глиняный кувшин. А это?

Он отпустил ее руку. Это третье облако было самым загадочным, самым сумбурным и вообще и на что не похожим. Совершенно ни на что… И к тому же оно меняло очертания буквально на глазах. Странное какое-то, капризное и таинственное. Не поддающееся никаким правилам, никаким расшифровкам. Изменчивое, как…

— Музыка, — вдруг догадался он. — Конечно, это же музыка…

— Музыка? — задумчиво переспросила она и, прищурившись, снова принялась пристально разглядывать странное облако. Улыбнулась:

— Возможно… Возможно, ты прав. Только жанр этой музыки определить невозможно. Оно слишком быстро меняет очертания…

— … превращается из джаза — в тяжелый рок, а потом вдруг начинает плакать скрипкой…

— … и тут же, моментально, превращается в блюз, и снова…

Они еще долго, смеясь и перебивая друг друга, сочиняли историю о странных и необычных превращениях облака-музыки. Как-то незаметно для себя перестали смотреть на небо и внезапно в один и тот же момент осознали, что давно уже смотрят — друг другу в глаза… И замолчали оба, смутившись.

— Послушай, Никита, — она первой нарушила молчание. — Это хорошо, что я тебя встретила. Мне это очень нужно было…

— Что? Что тебе было нужно?

— Вот этот разговор. Даже не сам разговор, а просто — лежать на траве, смотреть на небо, разговаривать о пустяках и чувствовать, что ты — живешь… Знаешь, я так давно этого не чувствовала.

— Почему?

— Не знаю, — помолчав некоторое время, тихо ответила она. — Наверное, потому, что я слишком сильно боюсь одиночества. Тем самым себя на него обрекая… Ладно, давай не будем о грустном. Давай пообещаем себе, что мы больше никогда не будем давать им повод для огорчения — твоей маме и твоему Лексину.

— Если бы это было возможно…

— По крайней мере, в тех случаях, когда это зависит от нас самих. Кстати, таких случаев — большинство.

— Может, ты и права…

Он смотрел на нее, понимая: если только она будет рядом.

Если только она будет теперь рядом, то, возможно, и в самом деле порадуется за него Лексин в своем заоблачном мире. В том мире, который показался ему предпочтительнее, даже несмотря на то, что в нем нет самого главного — Катьки.

И мама, наверное, за него порадуется.

Только разве такое возможно?

Разве может обернуться случайная встреча — настоящим счастьем?

Скорее всего, все закончится, так и не начавшись. Так всегда бывает в жизни. По крайней мере, в его, Никитиной, жизни.

— Ирина… Я тоже очень рад, что встретил тебя. Знаешь, такая тяжесть внутри была. Такая невыносимая тяжесть… А теперь легче стало, я это чувствую. Спасибо тебе, Ирина…

Она промолчала в ответ.

Он снова откинулся на спину, попытался отыскать на потемневшем небе — забытую музыку, забытую женщину… Но их уже больше не было, и глиняного кувшина тоже не было. Были какие-то другие, чужие облака, а их облака растаяли, прожили уже до конца свою короткую и скучную жизнь.

— Послушай, уже темнеет, — она тоже вдруг заметила, что цвет неба перестал быть голубым. — Уже вечер, наверное… Нужно ведь что-то делать с твоей машиной, Никита! Нужно кого-нибудь остановить и попросить помощи, иначе нам придется здесь ночевать!

Ему было абсолютно все равно. Он, в принципе, был даже не против оставаться как можно дольше здесь, с ней. Но в ее голосе сквозило беспокойство, заставившее его тотчас подняться.

— Да, ты права. Посиди здесь немного, я сейчас остановлю какую-нибудь машину.

Остановившись у обочины, он принялся голосовать. Мимо проезжали по большей части груженые легковушки, забитые до отказа домочадцами, картошкой и последними октябрьскими помидорами. Несколько иномарок промчалось мимо с бешеной скоростью. КАМазы проползали грузными ленивыми гусеницами. Никита, разглядывая их тяжелые и неповоротливые металлические тела, вспоминал о том, как мечтал в детстве стать дальнобойщиком.

— Ну что? — услышал он из-за спины ее голос, и снова зажмурился на мгновение, боясь поверить в чудо ее присутствия. На этой дороге в частности и в его жизни вообще…

— Бесполезно. Они все по уши картошкой загружены. Иномаркам некогда, торопятся куда-то. КАМазы исключаются — они и так слишком длинные, чтобы еще и нас цеплять. Боюсь, придется…

— Нет-нет, — перебила она, видимо, даже слушать не желая о том, чего он «боится». — Меня мама дома ждет, я ее не предупреждала, что не приду ночевать… Она беспокоиться будет, у нее сердце слабое. Мне обязательно нужно вернуться… Ну давай вместе попробуем.

Он кивнул, и они стали голосовать вместе.

Уже почти совсем стемнело, проезжающие мимо машины ослепляли светом фар — результата не было никакого.

— Знаешь, что, — вдруг решительно сказала она. — Ты отойди в сторонку. Так, чтобы тебя не видели. Одинокая девушка, стоящая поздним вечером на обочине дороги — знаешь, такая картина пробуждает всякие фантазии. Кто-нибудь сразу остановится, вот увидишь.