Брак по-американски - Анна Левина

Уезжать из страны, где прожито сорок лет, очень страшно. Впереди — абсолютная неизвестность. Всё, что знала раньше, казалось смешным и ненужным. Мне было жалко бросать нашу пусть маленькую, но очень славную и уютную квартиру в центре, до слёз горько, может быть навсегда, расставаться с друзьями, как в пропасть делать шаг во всё новое — язык, профессию, быт. Но в то же время именно это предвкушение новизны манило и зазывало, как голос сказочной сирены в океане.

Что я оставляла за спиной, кроме друзей, работы и квартиры? Развод, унижения, слёзы и жуткое ощущение безысходности.

Новая жизнь в Америке представлялась мне чистой тетрадкой из детства, открывая которую, думаешь, что всё теперь будет по-другому — правильно и красиво…

Незаметно, в хлопотах и заботах прошли первые два года жизни в Нью-Йорке. В нашем районе по-английски почти никто не разговаривал. Я, правда, поначалу, пробовала использовать свои знания хотя бы в магазинах. Но как-то раз мне было сказано:

— Женщина, не морочьте голову, не прикидывайтесь, говорите по-русски!

С тех пор в своём родном районе я говорю только на родном русском языке. На нашей улице нас с дочкой все знают.

Главное в Америке — улыбаться.

— Здравствуйте! — улыбка.

— До свидания! — улыбка.

— Вы приняты на работу! — улыбка.

— Вы уволены! — улыбка.

Как бы ни сложились обстоятельства, в Америке мы все должны улыбаться широко, беспечно и, желательно, белозубо.

Когда после окончания курсов по программированию я первый раз пришла устраиваться на работу, от одного слова «интервью» сжималось сердце. Заполнив бесчисленное множество анкет и тысячу раз обменявшись обязательной улыбкой то с одной, то с другой секретаршей, каждая из которых встречала меня как родную, я наконец-то вошла в кабинет. Из-за стола поднялся мне навстречу маленький бородач.

— Хай! — приветливо улыбнулся он.

— Хай! — поздоровалась я, храбро улыбаясь и умирая от страха.

Бородач задал первый вопрос. Я хотела что-то сказать, но с ужасом поняла, что проклятая улыбка судорогой свела скулы, будто приклеившись к губам. Вместо ответа я по-идиотски улыбалась.

Бородач улыбнулся ещё шире, приветливей и похлопал меня по руке.

— Не надо так волноваться! Приходите в другой раз.

Я попятилась к двери, храня примёрзшую улыбку, которая оттаяла только на улице. После двух-трёх попыток пройти интервью испуг прошёл, и, бойко отвечая на вопросы, моя улыбка означала: «Ну, спроси меня что-нибудь ещё!»

Когда, наконец, я, к великой радости, нашла работу и вместо фудстемпов — продуктовых талонов, которые выдают безработным в качестве пособия, начала расплачиваться деньгами, вся наша русская улица искренне оплакивала мою глупость и непрактичность:

— Женщина, что вы наделали! У вас же девочка растёт! Так хорошо была устроена на пособии! Зачем вы это над собой сделали?

— Спасибо за сочувствие! — улыбалась я, не вдаваясь в объяснения о том, что самое большое счастье в Америке — это жить и работать по-человечески, то есть честно получать свою зарплату не бояться проверки со стороны налоговой службы.

Итак, я пришла на первую работу и поток английского, приправленного специальными терминами, завертел меня, закружил, и я с разбегу, порой, влетала в разговорный тупик, переставая разбирать, о чём шла речь. Обычно первая стадия в преодолении языкового барьера — когда уже можешь сказать, но не очень понимаешь что говорят тебе. В таких случаях на помощь приходила спасительная американская улыбка и лёгкое покачивание головой в знак согласия. «В любом случае, — утешалась я, — если с человеком соглашаешься, ему уже приятно, а дальше будет видно, разберусь!»