Реверс - Кейт Стюарт

Истон в последнее время не выходит у меня из головы. И по какой-то жестокой иронии судьбы именно сегодня, в самый неподходящий день, высшие силы решили вставить огромный лом в мою первую и единственную попытку двигаться дальше.

Хуже всего то, что юридически я всё еще замужем за Истоном Крауном. Мы разъехались почти шесть месяцев назад, но ни один из нас так и не подписал бумаги. Живой документ до сих пор лежит у нас обоих без движения.

Когда я открыла его во второй раз, то с облегчением выдохнула, не увидев его подписи. Чего я тогда не знала, так это того, что каждый раз, когда я открываю файл, Истон получает уведомление по электронной почте. И наоборот.

Знаю, это глупо, но я всё равно туда заглядываю, снова и снова. Проверяю. Боюсь пропустить письмо. Все мои надежды до недавнего времени держались на одном — на отсутствии его подписи.

Но когда заголовки про Истона и Мисти взорвали инфопространство, во мне закипела ревность. Новости, подхваченные всеми крупными изданиями, твердили, что они работают вместе в студии. А TMZ[109] добавили масла в огонь, сообщив, что затемненный внедорожник не покидал территорию ее особняка в Малибу уже несколько дней.

Через несколько секунд после того, как я узнала все эти подробности и вгляделась в фотографии, пытаясь считать язык тела Истона, подозрение и злость взяли верх. В тот день я открыла документ с твердым намерением подписать его. Быстро вывела свое имя и замерла, удерживая палец над кнопкой подтверждения. Но как бы сильно я ни злилась, довести дело до конца не смогла.

Как раз в тот момент, когда я стерла подпись, имя Истона загорелось в левой части экрана, показывая, что он онлайн. Между нами возникло немое виртуальное противостояние. Я знала, что он там. Что он видит меня. Что понимает, я прочла новости и теперь ждет, подпишу я или нет.

Я была уверена, что рано или поздно он уйдет. Но он оставался. С каждой минутой, что он не выходил из документа, по моей щеке скатывалась новая слеза. Прошло десять минут, затем двадцать. К часу я уже рыдала за рабочим столом, злясь на него и одновременно испытывая облегчение от того, что его подпись так и не появилась. Его присутствие говорило только об одном — он тоже этого не хотел.

Или же я просто заблуждающаяся бывшая, которой отчаянно хочется верить, что ему не всё равно больше, чем есть на самом деле. Пока детали того снимка разъедали меня изнутри, и я ломалась за офисным столом в Чикаго, искренность его слов, сказанных во время нашего медового месяца, ударила меня в грудь, словно кувалда.

«Мы ближе, чем вообще могут быть два человека».

Проживая эти слова до самого нутра и снова прокручивая тот момент, я закрыла документ, так и не подписав его. Отдала Истону эту победу. Сразу после этого я уставилась в телефон, молясь хоть о каком-нибудь сообщении от него. Но он так и не зазвонил. И я знала почему.

Пока он винит меня, я виню нас обоих. И своего отца. Его упорное решение оставить всё на моей стороне и хранить молчание лишь усиливает ощущение, что он считает меня единственной виновницей краха нашего брака. И за это я до сих пор в ярости. Он был настолько чертовски нетерпелив, что даже не дал нам времени разобраться с той ядерной бомбой, которую мы взорвали, сбежав и поженившись. Он отвел мне шесть недель, чтобы разобрать завалы, оставшиеся после этого, при том что именно моя жизнь оказалась под ними, прежде чем выкатить свой невозможный и несправедливый ультиматум.

Через пять часов после того, как тот заголовок разлетелся по всем лентам, Нейт Батлер стоял в дверях моего офиса в Чикаго. За месяцы моего отсутствия мы всё же изредка общались. В основном через маму, короткими сухими сообщениями и письмами. Но теперь стало мучительно очевидно, насколько сильно изменились наши отношения.

Вскоре после своего неожиданного появления отец увез меня в небольшой спортивный бар, уставленный экранами. Он часто заходил туда, бывая в Чикаго. Бар находился всего в нескольких кварталах от высотки Hearst.

Не допив и половины пива, я чувствовала, как тишина затягивается. Я посмотрела на отца и поймала себя на том, что он кажется мне большим чужаком, чем когда-либо за всю мою взрослую жизнь. Потягивая пиво, я дала ему возможность начать разговор. В конце концов он решился.

— Ненавижу, что не понимаю, о чем ты сейчас думаешь. И что это моя вина, — признается он, наконец начиная честный разговор.

— Я тоже.

— Скажи мне, что делать, Натали. Я не могу попытаться починить наши отношения, если ты продолжаешь отвечать уклончиво и остаешься в Чикаго.

— Я пытаюсь понять, чего хочу, — говорю я честно.

— Ты хочешь Speak, — тут же парирует он. — Или хотела. И мне кажется, я всё испортил. Нет, я знаю, что испортил, — он тяжело выдыхает, и усталость читается во всей его позе.

Чувство вины накатывает мгновенно, но я отталкиваю ее. Я давно объявила ее врагом собственного выживания.

— Правда в том, — продолжает отец, пока я не отрываю взгляда от стакана, — что больше всего на свете я всё еще хочу передать компанию тебе, Натали. Когда мы оба будем готовы.

Он произносит мое имя с заметным нажимом, требуя полного внимания. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд.

— Но не потому, что это какое-то право по рождению. Ты шла к этому большую часть своей жизни. Это кресло твое, если ты всё еще чувствуешь, что именно там твое место, Натали.

— Мне проще работать в Hearst, — отвечаю я. — Speak сейчас превратился бы в цирк, если я вернусь.

— Не обязательно. Основной наплыв уже сошел на нет. И сильно поредел, когда я нанял охрану.

— Господи, — я накрываю ладонью лоб. — Прости, что тебе пришлось до этого дойти.

Он отмахивается, словно отметая мои слова.

— Ты и сам знаешь, пап, они снова сбегутся к дверям, как только наш развод будет окончательно оформлен. Если и когда это случится.

По его лицу ясно, что это признание не приносит ему ни малейшего удовлетворения.

— Мне плевать на это. На медиа, — уточняет он, понимая, что жесткая граница всё еще на месте и я по-прежнему отказываюсь обсуждать свой статус