Королевская канарейка - Анна Кокарева

Совершенно некстати вспомнился анекдотик, в котором герой спрашивал героиню, в какие места её имели, и, выяснив, что только в ухо ещё не было, с умилением восклицал: «Ах ты, целочка моя!»

Пытаясь скрыть циничную усмешку пополам со смущением, опустила глаза вниз. Наткнулась взглядом на снова оживший член и не могла отвести глаз — всё-таки неправ Ганконер, есть у него кое-что, чего я раньше не видела. Красота, конечно, неописуемая. И экзотика.

Прикусила губу, со стыдом думая, что вот не поцеловались даже, а уж за… красоту подержалась. И снова опустила руку туда. Затаив дыхание, водила пальцем вниз-вверх, очарованно глядя, как член мерцает и переливается золотом от нежного, почти невесомого прикосновения. Собралась протянуть руку и потрогать эти кажущиеся шёлковыми чёрные завитки, узнать, каков он на ощупь там, дальше, но Ганконер вдруг перехватил руку. Он тяжело дышал и весь был как пламя, тлеющее — золотом под кожей члена, кровью, плеснувшей на скулы, но пока себя контролировал:

— Почему только рукой?

Не поняла вопроса и изумленно приподняла брови, не зная, что ответить.

Ганконер снова спросил, поколебавшись:

— Ты же не считаешь моё существование оскорблением естества?

Вздохнула, поняв:

— Нет. Я считаю твоё существование похвалой естеству, — и, не удержавшись, — если захочешь сожрать, владыка, то лучше под наркозом, в состоянии эйфории.

Он захихикал и ухватил белыми острыми зубами за оголённое плечо.

Тоже хихикая, шутливо отбивалась (а про себя, где-то глубоко внутри, всё равно трусила, что сейчас он станет зверем и сожрёт!), но когда почувствовала, что его колено уже без шуток втиснулось между ног, нахмурилась и попыталась вывернуться:

— Не могу.

Ганконер был очень ласков, но прижимался всё ближе:

— Я очень осторожно, — его глаза становились всё чернее.

— Нет. Больно, — и, с возмущением, — ты обещал подождать!

— Прекрасная, ты сама позвала меня, — он остановился и опустил ресницы, тяжело дыша.

С трудом сглотнув, прошептал почти без голоса:

— Так беззастенчиво рассматривала моё желание, так трогала меня… Я всего лишь мужчина.

Он вдруг обнял, обвился вокруг, целуя в губы, простонав в них:

— Позволь хотя бы потрогать, притереться…

Я ничего не успела придумать в ответ, а он уже ловко распустил ворот сорочки и лихорадочно целовал грудь, обжигая дыханием:

— Я ведь ни разу не побыл с тобой, моя королева, ни разу не пробовал, как это… я с ума схожу, не мучай меня.

Не было ни сил, ни желания противиться. Подняла руки, расслабляясь, и только тихо охнула, когда он несколько раз жадно и мокро лизнул между грудями — и вдруг оседлал их, нависнув сверху. Жар поцелуев сменился холодом от покрывшей кожу слюны — а затем Ганконер опустился, распластываясь промежностью по моей груди, и коленями сжал её по бокам. Я завсхлипывала и выгнулась, ощущая влажной чувствительной кожей желанное и запретное — шёлк его волос в паху, тяжёлую мошонку и ствол, зажатый между грудями.

— Смотрел на тебя, говорил с тобой — и мечтал прижать, расстегнуть ворот и… Как ты изумилась, когда я сделал это розой — и всё поняла, и очаровательно смутилась… мои ночи потом были полны этим воспоминанием. О майа, сейчас я… — хриплый шёпот, сначала насмешливый, сбивался, он не мог продолжать и умолк.

Всё было легко, без грубости — он оказался очень ласковым телёнком, ужасный Владыка Тьмы. Напряжён был, как струна, но потирался нежно. Двигался всё быстрее, и при этом не ощущался тяжёлым. Мелькнула мысль — насколько он может быть кажущимся, бестелесным? Опустила руки ему на бёдра, погладила, сжала ягодицы — он закинул голову, коротко вдохнув, вскрикнул без звука, пережатым горлом, и его затрясло. Странные были ощущения: крик без звука, оргазм без семени — но нет, Ганконер всё-таки настоящий. Просто настолько сухие плотные мышцы, что своего веса не чувствует, и мне не дал почувствовать.

— Что ощущаешь, когда кончаешь насухую? Есть разница? — спросила с любопытством, лёжа рядом и нежно поглаживая завитки между его раскинутыми бёдрами, — эта татуировка — она такая красивая…

Ганконер, усмехнувшись, с оттенком досады ответил:

— Прекрасная, ты же любишь ежевику? Представь, что ты срываешь её, вдыхаешь её аромат, трогаешь губами, языком, чуть прикусываешь, а потом кладёшь себе за шиворот. Вот примерно так. И там, внизу — всё время тяжесть. Ах да, наносить и снимать болезненно.

Мда. Всё-таки несовершенна магия-то. Но красота неописуемая, конечно. С тем и уснула.

* * *

Библиотечный старец, Хьярмелмехтар, оказался удивительно пронырлив. Я про него бы не вспомнила, но он сам явился ближе к вечеру, когда я только изволила продрать глаза после ночи с владыкой. Вставать с кровати не хотелось, и я велела поставить ширму и принести какую-нибудь сидушку для историографа. Тот вроде бы не счёл это нарушением нравственности. Сел и начал дудеть из-за ширмы. И я поняла, что отрыла сокровище. Свежайшие сплетни: кто куда зачем поехал, кто что украл, с кем подрался, что говорят живущие в замке и в городке — за два дня собрал и записал такую кучу, прости господи, говна! Слушала, благосклонно иногда мыча в ответ, и думала, что я почти всех этих персонажей не знаю, но узнаю понемногу стараниями Хьярмелмехтара, да с подноготной. Выразила восхищение, спросила, не нуждается ли в чём. На его пожелание обзавестись личной рабыней для утех, которую, он полагал, я могу выбрать из своих служанок, ответила отказом. Они свободные женщины. Сказала, что если кто-то из них захочет по доброй воле, препятствовать не стану. По недовольному кряхтению историографа и облегчённым вздохам присутствовавших дам поняла, что добровольно его ублажать никто не рвётся. Он посмел настаивать — намекнула, что Великий Дракон может приказать избавить от излишеств, мешающих хорошо служить.

Всё-таки озабоченный старикашка. И противный. В утешение велела послать ему поднос сластей — может, поест и раздобреет. Хотя вряд ли. Сволочь редкая, судя по всему.

* * *

Ганконер прислал за мной попозже. Застала его полусидящим в кровати, зябко кутающимся в одеяло и перелистывающим книгу. По тому, как он болезненно замер, неловко повернувшись, поняла, что, очевидно, татуировку с заклятием он снял — и что да, это было больно, да и сейчас ему не очень. Когда попыталась потрогать его, Гаконер помотал головой:

— Завтра, моя прекрасная. Не сейчас.

Смутилась, поняв, что он не хочет, чтобы наступила эрекция, наверняка усугубившая бы и без того неприятные