Унесенные ветром. Том 2 - Маргарет Митчелл

Никогда прежде не знала Скарлетт такого страха. Всю своюжизнь она строила на надежной основе здравого смысла и боялась лишь зримого иощутимого — увечья, голода, бедности, утраты любви Эшли. Никогда прежде незанимаясь анализом, она пыталась сейчас анализировать свое состояние, нобезуспешно. Она потеряла любимое дитя, но в общем-то могла это вынести, каквынесла другие сокрушительные потери. Она была здорова, денег у нее былосколько душе угодно, и у нее по-прежнему был Эшли, хотя последнее время она всереже и реже видела его. Даже то отчуждение, которое возникло между ними посленезадавшегося праздника, устроенного Мелани, не тревожило ее больше, ибо оназнала, что это пройдет. Нет, она боялась не боли, и не голода, и не утратылюбви. Эти страхи никогда не угнетали ее в такой мере, как угнетало сейчасощущение, что в мире что-то не так, — это был страх, затмевавший всеостальные чувства, очень похожий на то, что она испытывала раньше во времякошмаров, когда бежала сквозь густой клубящийся туман так, что казалось, сердцелопнет, — потерявшееся дитя в поисках приюта.

Она вспоминала, как Ретт умел утешить ее и смехом разгонялее страхи. Вспоминала, как успокаивалась на его сильных руках, прижавшись ксмуглой груди. И всем своим существом потянувшись к нему, она впервые за многиенедели по-настоящему его увидела. Он так переменился, что она пришла в ужас.Этот человек уже никогда не будет смеяться, никогда не будет ее утешать.

Какое-то время после смерти Бонни она была слишком на негозла, слишком поглощена собственным горем и лишь вежливо разговаривала с ним прислугах. Слишком ушла она в себя, вспоминая быстрый топот Бонниных ножек, еезаливчатый смех, и потому даже не подумала, что и он, наверное, вспоминает всеэто, только ему вспоминать еще больней, чем ей. На протяжении всех этих недельони встречались и разговаривали — вежливо, как чужие люди, которые встречаютсяв безликих стенах отеля, живут под одной крышей, сидят за одним столом, но необмениваются друг с другом сокровенными мыслями.

Теперь, когда ей стало страшно и одиноко, она сломала быэтот барьер, если бы могла, но она обнаружила, что Ретт удерживает ее нарасстоянии, словно не желает говорить с ней ни о чем, кроме самогонеобходимого. Теперь, когда злость ее стала проходить, ей хотелось сказать ему,что она не винит его в смерти Бонни. Ей хотелось поплакать в его объятиях ипризнаться, что она ведь тоже невероятно гордилась тем, что девочка так хорошоскачет на своем пони, тоже была невероятно снисходительна к капризам дочурки.Сейчас Скарлетт готова была унизиться перед Реттом и признать, что напраснообвинила его в смерти дочери — слишком она была несчастна и надеялась, причинивему боль, облегчить себе душу. Но ей все не удавалось найти подходящий моментдля разговора. Ретт смотрел на нее своими черными непроницаемыми глазами, ислова не шли у нее с языка. А когда слишком долго откладываешь признание, еговсе труднее и труднее сделать, и наконец наступает такой момент, когда онопросто становится невозможным.

Скарлетт не могла понять, почему так получается. Ведь Реттже — ее муж, и они неразрывно связаны тем, что делили одну постель, былиблизки, и зачали любимое дитя, и слишком скоро увидели, как их дитя поглотилатемная яма. Только в объятиях отца этого ребенка, делясь с ним воспоминаниями игорюя, могла бы она обрести утешение — сначала было бы больно, а потом именноболь и помогла бы залечить рану. Но при нынешнем положении дел она готова былабы скорее упасть в объятия постороннего человека.

Ретт редко бывал дома. А когда они вместе садились ужинать,он, как правило, был пьян. Вино действовало на него теперь иначе, чем прежде,когда он постепенно становился все более любезным и язвительным, говорилзабавные колкости, и в конце концов она, помимо воли, начинала смеяться.Теперь, выпив, он был молчалив и мрачен, а под конец вечера сидел совсемотупевший. Иной раз на заре она слышала, как он въезжал на задний двор иколотил в дверь домика для слуг, чтобы Порк помог ему подняться по лестнице иуложил в постель. Его — укладывать в постель! Это Ретта-то, который всегда былтрезв, когда другие уже валялись под столом, и сам укладывал всех спать.

Он перестал следить за собой, тогда как раньше всегда былтщательно выбрит и причесан, и Порку приходилось долго возмущаться и упрашивать,чтобы он хотя бы сменил рубашку перед ужином. Пристрастие к виски началосказываться и на внешности Ретта, и его еще недавно четко очерченное лицорасплылось, щеки нездорово опухли, а под вечно налитыми кровью глазамиобразовались мешки. Его большое мускулистое тело обмякло, и талия сталаисчезать.

Он часто вообще не приезжал домой ночевать и даже несообщал, что не приедет. Вполне возможно, что он храпел пьяный в комнате надкаким-нибудь салуном, но Скарлетт всегда казалось, что в таких случаях он — уКрасотки Уотлинг. Однажды она увидела Красотку в магазине — теперь это былавульгарная располневшая женщина, от красоты которой почти ничего не осталось.Накрашенная и одетая во все яркое, она тем не менее выглядела дебелой матроной.Вместо того чтобы опустить глаза или с вызовом посмотреть на Скарлетт, как этоделали, встречаясь с дамами, другие особы легкого поведения. Красотка ответилаей внимательным взглядом, в котором была чуть ли не жалость, так что Скарлеттдаже вспыхнула.

Но она уже не могла обвинять Ретта, не могла устраивать емубурные сцены, требовать верности или стыдить его — как не могла заставить себяпросить у него прощения за то, что обвинила его в смерти Бонни. Ее сковывалакакая-то непостижимая апатия. Она сама на понимала, почему она несчастна —такой несчастной она еще никогда себя не чувствовала. И она была одинока —бесконечно одинока. Возможно, до сих пор у нее просто не было временипочувствовать себя одинокой. А сейчас одиночество и страх навалились на нее ией не к кому было обратиться — разве что к Мелани. Ибо даже Мамушка, ееизвечная опора, отбыла в Тару. Уехала навсегда.

Мамушка не объяснила причины своего отъезда. Она с грустьюпосмотрела на Скарлетт усталыми старыми глазами и попросила дать ей денег надорогу домой. В ответ на слезы Скарлетт и уговоры остаться Мамушка сказалалишь:

— Похоже, мисс Эллин зовет меня: «Мамушка, возвращайсядомой. Поработала — и хватит». Вот я и еду домой.

Ретт, услышав этот разговор, дал Мамушке денег и похлопал поплечу.

— Ты права, Мамушка, и мисс Эллин права. Ты здесьдействительно поработала, и хватит. Поезжай домой. И дай мне знать, если тебекогда-нибудь что-то понадобится. — И когда Скарлетт попыталась быловозмутиться и начать командовать, он прикрикнул на нее: — Замолчите вы, идиотка!Отпустите ее! Кому охота оставаться в этом доме — теперь?

При этих словах в глазах его загорелся такой дикий огонь,что Скарлетт в испуге, отступила.

— Доктор Мид, вам не кажется, что, пожалуй.., что он,возможно, потерял рассудок? — спросила она, решив через некоторое времяпоехать к доктору посоветоваться, ибо чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Нет, — сказал доктор, — но он пьет каклошадь и убьет себя, если не остановится. Он ведь очень любил девочку и, мнекажется, Скарлетт, пьет, чтобы забыться. Мой совет вам, мисс: подарите емуребенка — да побыстрее.