Роковая ошибка - Пенни Джордан

Минуло два дня. Джорджии казалось, что тетя Мей воспрянула духом и – какое чудо! – ей становится лучше. На третьи сутки, когда девушка отдыхала дома после очередного дежурства у постели больной, ее пробудил от глубокого сна телефонный звонок.

Еще не сняв трубку, она догадалась, что звонят из больницы. Через десять минут Джорджия уже сидела за рулем и старалась сосредоточиться, дабы избежать аварии.

При этом она мрачно отметила про себя: если Митч Флетчер вернется домой в ее отсутствие, то у него не останется никаких сомнений в том, с кем и как она проводит эту ночь.

Что за напасть такая? Как она позволила ему завладеть всеми мыслями и чувствами в то самое время, когда запасы энергии и эмоций должны быть отданы тете Мей и надвигающимся страшным событиям? Неужели виной всему безудержный ужас перед вечной разлукой с любимой бабушкой и собственным бессилием? Неужто переживания, связанные с Митчем, не что иное, как самозащита от превратностей судьбы? Средство, чтобы забыться?

Чем ближе Джорджия подъезжала к больнице, тем муторнее становилась у нее на душе. О смерти и подумать-то страшно, а уж воочию увидеть, как умирают близкие… Девушка была в полном отчаянии и дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Ей никогда еще не доводилось быть свидетелем чужой смерти, а сейчас речь шла о самом дорогом человеке.

Войдя в палату, Джорджия перевела дух: тетя Мей находилась в сознании. Но, несмотря на ясность ума, она выглядела такой слабенькой, что у девушки защемило сердце.

– Хочешь, кто-нибудь из персонала побудет с тобой? – любезно предложила ей медсестра.

Джорджия молча покачала головой и, присев у постели больной, взяла ее немощную, безжизненно лежащую поверх одеяла руку. Невероятно, но тетя Мей улыбалась, и в глазах было столько нежности, что девушка еле сдержалась, чтобы не разреветься. Но дать сейчас волю слезам было бы непростительным малодушием, неуважением к спокойному мужеству, которое помогало бабушке выстоять в суровой борьбе с недугом.

– Не надо скрывать от меня своих чувств, а то я тоже заплачу, – мягко пожурила тетя Мей. – Знаешь, мне еще так много хотелось сделать. Посадить розы… Выдать тебя замуж и понянчить твоих детей. И все же мне почему-то радостно и спокойно. – Она хрупкими пальцами сжала руку внучки. – Джорджия, я совсем не боюсь смерти. Я так часто представляла себе, как это произойдет, что теперь нет ни страха, ни боли…

Врачи успели предупредить девушку, что тете Мей дали сильное обезболивающее, которое избавит ее от физических страданий, а также позволит довольно долго оставаться в сознании, однако потом, в последние часы, возможна потеря памяти, и не исключено, что бабушка перестанет узнавать ее.

«Очень часто больные видят перед смертью своих близких, которые давно умерли, так что не волнуйся, если с бабушкой случится то же самое», – предупреждала Джорджию медсестра.

Тете Мей хотелось выговориться, девушке же, наоборот, казалось, что нужно беречь силы, но она не стала останавливать больную, убедив себя, что не имеет права препятствовать ее воле и желаниям.

Время от времени тетя Мей впадала в беспамятство, принимала Джорджию то за свою покойную сестру, то за мать девушки; медленно и неумолимо убывали силы, холодели руки, и только по сиянию голубых глаз, устремленных на внучку, можно было догадаться, что жизнь еще теплится в хрупком старческом теле.

В минуту просветления тетя Мей, словно выбежавший из темноты ребенок, вдруг громко попросила:

– Держи меня крепче, Джорджия… Я так боюсь…

И лишь только девушка бросилась к ней, подавив мучительное предчувствие, и обняла ее, лицо больной озарилось покоем.

Джорджии почудилось, что тетя Мей всматривается в даль, как будто видит там что-то недоступное обычному взору.

Палата погрузилась во тьму. День пролетел незаметно, наступил вечер, и пришла ночь.

В комнату тихонько вошла медсестра, и сильная горячая рука легла на окоченевшее плечо девушки.

Джорджии было трудно дышать, трудно глотать – так велико и болезненно было напряжение. Она услышала, как тетя Мей что-то бормочет… кажется, чье-то имя… Вдруг лицо умирающей осветилось радостью и восторгом, и девушка невольно обернулась: посмотреть, не стоит ли кто за ней. Но в темноте ничего нельзя было разобрать.