Барыня уходит в табор - Анастасия Дробина

– Окна колотить, окаянные?! – завопила Макарьевна, хватая кочергу.

Поднялся писк, смех, толкотня. Цыгане похватали полушубки и высыпали за порог.

На Живодерке было в разгаре снежное побоище. По одну сторону тротуара сражались хохочущие, с ног до головы залепленные снегом Конаковы и весь выводок сестер Митро; по другую – студенты из развалюхи домовладельца Маслишина. Перевес был явно на стороне последних: Илья увидел огромную фигуру консерваторца Рыбникова, творящего из снега внушительный комок. Через минуту тот полетел в Петьку Конакова. Петька с воплем опрокинулся в сугроб, а над Живодеркой загремел торжествующий бас Рыбникова:

– Со святыми упоко-о-ой!

– Чавалэ, чавалэ, наших бьют! – пронзительно заверещал Кузьма, запуская снежок в живот Рыбникову.

Ответом был целый залп, и вскоре вся улица перед Большим домом утонула в снежной пыли, из которой неслись ругань и хохот. Прохожие испуганно жались к стенам домов, а те, что помоложе, азартно вступали в битву. Макарьевна с кочергой наперевес стояла на крыльце и подавала советы:

– Дмитрий Трофимыч, слева заходи! Бей их, чертей жареных! Стешенька, осторожнее, сзади! Кузьма, леший, вставай из сугроба, застудишься! Да суй, суй ему, дьяволу, за шиворот! Вот так! Ага! Знай наших цыганёв!

В какой-то миг Илья заметил, что Настьки нет среди сражающихся. Выпрямившись и делая вид, что отряхивается, он украдкой осмотрел улицу. Насти он так и не увидел, зато получил снежком прямо по физиономии. Холодные комки посыпались за ворот рубахи. Встряхнувшись, Илья обвел диким взглядом улицу и увидел Стешку, строящую ему рожи с другого конца тротуара:

– Пожевал, морэ? Вкусно?!

– Ну, холера! – взъярился Илья. Огромный снежок полетел в Стешку, та с писком увернулась, и снежный ком угодил в спину чинно идущей по своим делам девицы в потрепанной собачьей кацавейке. Девица ахнула, повернулась, и Илья увидел разгневанное курносое лицо.

– Ах черти! – она нагнулась, схватила горсть снега, и крепко скатанный снежок влепился Илье в грудь. Он немедленно запустил комок в ответ, едва успев подумать, что где-то видел эту веснушчатую рожицу и зеленые глаза. Но времени вспоминать не было: в воздухе стояла снежная пыль, звенели крики, смех, веселая брань. В какой-то миг Илья оказался совсем рядом с зеленоглазой девицей. Она стояла спиной к нему, то и дело нагибаясь, лепя снежки и с разбойничьим гиканьем запуская их и в цыган, и в студентов – поровну. Платок она давно потеряла, и рыжая растрепанная коса веником металась по спине. Мимо пронесся Кузьма в распахнутом кожухе, толкнул девицу, та с криком ухватилась за Илью, и вдвоем они шлепнулись в сугроб.

– Ой, крещеные, уби-и-и-и-ли! – заголосила она так, что у Ильи заложило уши. Потом вдруг стало тихо. Илья испугался было, что оглох, но оказалось, девица просто умолкла и выглядывает у него из-под мышки, блестя хитрыми, как у лисенка, глазами.

– Не зашиблась? – буркнул он.

– Нетути…

– А чего вопишь? Вставай.

– Вставай сам. Придавил, чертяка… Да поднимайся же, Илья!

Он вскочил, как ошпаренный.

– Ты откуда меня знаешь?

Она, не отвечая, улыбнулась, встала на колени, отряхивая косу от снега. Огляделась, ища платок. Тот валялся в двух шагах, затоптанный в снег. Илья поднял его, встряхнул.

– Держи. Ты чья ж будешь?

– Не сопи, не вспомнишь, – рассмеялась девица, повязываясь затвердевшим от снега платком. – Катерина я, горничная Баташевых. Ты-то меня не знаешь, а я видела, как ты у нашего барина на именинах плясал.

Илья растерянно молчал. Горничная смотрела на него в упор, улыбаясь. С круглого разрумянившегося лица блестели крепкие зубы.

– А у меня ведь дело к тебе, – вдруг сказала она.

– Ко мне? – не поверил Илья. – Какое?

– Идем скажу, – и, не дожидаясь его ответа, она пошла по тротуару.

Илья огляделся. Вокруг по-прежнему кипело побоище, никто не обращал на него внимания. На всякий случай Илья поискал глазами сестру. Ее красный платок виднелся в дальнем сугробе, откуда Варьку со смехом вытягивали Аленка и Кузьма. Илья торопливо отвернулся и пошел вслед за рыжей горничной.

За угол они свернули вместе. Едва оказавшись на шумной, запруженной людьми и экипажами Садовой, Илья дернул Катерину за рукав:

– Ну говори, чего надо?

– Больно скорый! – фыркнула она. Остановилась посреди тротуара, оглядела себя, Илью. Звонко, дробно рассмеялась на всю улицу: – Ох, и хороши же мы с тобой! Как есть снежные бабы!

– Зубы не заговаривай! – обозлился Илья, смутно чувствуя, что валяет дурака.

Катька закатилась еще звонче:

– Да успокойся, Илья, не съем я тебя, не укушу! А коль боишься – перекрестись, вон церква! Ой, батюшки святы, умори-и-ил! А еще цыган!

– Не ори на всю улицу! – зашипел он, заметив, что встречные прохожие уже оборачиваются, глядя на них.

– Тьфу, надоел ты мне, – вдруг успокоилась Катерина. Задумчиво осмотрелась. – Что ж, на улице, конешно, поговорить не дадут. Идем в чайную.

В извозчичьей чайной – суета, пар, ругань, овсяная солома на полу. У столов толкутся бородатые мужики в синих армяках, зычно орут на половых, требуя чайников и хлеба, за буфетом дремлет ко всему равнодушный хозяин – плешивый Фрол Авдеич в бабьей душегрейке. Катька уверенно лавировала между посетителями, таща за собой Илью. Каким-то чудом она отыскала свободный стол в самом дальнем, темном углу, плюхнулась на давно не скобленную лавку, прищелкнула пальцами. Рядом тут же нарисовался юркий мальчишка с похабной ухмылкой на плоском лице:

– Чего изволите, Катерина Потаповна?

– Сенька, два чайника и пряников! Да живо у меня!

Мальчишка исчез. Илья изумленно проводил его глазами, взглянул на Катьку. Та как ни в чем не бывало сняла платок, вытряхнула из волос полурастаявшие комочки снега. Поймав взгляд Ильи, рассмеялась:

– Да чего ты так смотришь? Скидавай кожух, тут тёпло. Сейчас чай будет. Э, да ты тоже в снегу весь… – и, прежде чем Илья разгадал ее маневр, потрепала его по волосам. Он отшатнулся. Катька, ничуть не смутившись, погладила его снова, наигранно удивилась: – Смотри ты, а с виду – жесткие, чисто пакля…

Илья молчал. По спине поползли какие-то непонятные мурашки. Уже принесли два исходящих паром чайника, уже Катька, посмеиваясь, впилась зубами в белый мятный пряник, уже растаял, обратившись в лужицу, снег под их ногами, а Илья все не мог заговорить и даже шевельнуться.

– Цыган, отомри! – наконец рассердилась Катерина. – Что ты, всамделе, как у тещи на блинах? Пей чай, покуда не простыло!

– Скажи сперва, какое дело, – хрипло потребовал он.

Катька фыркнула прямо в блюдце, брызнув горячими каплями.

– Дело куда как важное! Пряников захотела, а денег нетути! Заплотишь за девочку? Вы, цыгане, я знаю, богатые…