Сценарий счастья - Эрик Сигал

— Сильвия, в нашем случае это полные синонимы.

Мы поцеловали друг друга в щечку на сон грядущий, и она на лифте поехала к себе. Я, как неисправимый американец, получил положенную порцию физической нагрузки, пешком поднявшись на свой десятый этаж (во всяком случае, мне в тот момент показалось, что этажей не меньше десяти). Шагая по лестнице, я думал, что в ее последней безобидной на первый взгляд реплике кроется тайный смысл. Нико еще не завоевал ее сердце окончательно. И у меня есть шанс.

На следующий вечер в «Кафе де Флор», завершив последнюю тему нашей подготовки — то есть досконально прочитав все, что касается появления, развития и лечения шистосоматоза (распространенного инфекционного заболевания крови, возникающего вследствие контакта с водой из зараженного источника), мы заказали кувшин сухого белого вина и по уже привычному ритуалу перелистали друг другу свои семейные альбомы.

Мы главным образом говорили о том, что нас привело в медицину.

— Если честно, — сказала Сильвия, — сколько помню, я всегда хотела быть врачом. Это, наверное, началось еще с Джорджо.

— А кто это?

Она перегнулась через столик, как делала всегда, когда делилась со мной чем-то сокровенным. Сегодня на ней был пуловер с глубоким вырезом, и я невольно пялился на ее красивую грудь. Она тем временем поведала мне о Джорджо Ридзутто.

— Он был моим первым мальчиком, если так можно сказать. Моя первая симпатия. Худющий, с большими черными глазами, довольно тщедушный. На переменке, пока другие ребята носились и валяли дурака, он устраивался где-нибудь в сторонке совершенно один. Тогда я подходила и садилась рядом.

Как я ни звала, он ни разу не захотел прийти ко мне домой поиграть. Как выяснилось, каждый вечер ему надо было идти в больницу на диализ.

Она вздохнула.

— Черт! Сколько лет прошло, а мне все еще тяжело об этом говорить. Уже тогда было видно, что он, как говорят, не жилец. Мой отец предложил оплатить ему операцию по пересадке почки. В Америке. Я была так горда! Я думала: у моего папы всегда все получается.

Она помолчала, потом сказала:

— Джорджо прооперировали в одной бостонской клинике. После операции он так и не очнулся.

Сильвия низко опустила голову.

— С тех пор отца преследует чувство вины. Что уж говорить о миссис Ридзутто! Если бы мы не влезли со своей помощью, ее сын прожил бы еще, может, полгода, а может, и год. А вышло, что медицина лишь ускорила его конец.

— И ты решила стать врачом?

— Тогда еще неосознанно. Но, наверное, именно с тех пор это желание подспудно поселилось во мне. Отец моей подруги Сары, профессор медицины в Кембридже, был в то время главным врачом хосписа для безнадежных больных. Однажды он позволил нам сопровождать его на утреннем обходе.

Джон Конрад был великолепен. Свой разговор с каждым больным он обставлял так, как если бы тот был самой важной персоной на земле. Он выслушивал их ответы и каким-то образом умудрялся найти нужные слова, чтобы их, страдающих и обреченных, приободрить.

Там лежал восьмилетний мальчик. Он был очень слаб, но еще мог смеяться над шутками доктора. И я вдруг остро пожалела, что у Джордже не было возможности провести последние дни в таком заведении. В тот день, на обратном пути в школу, я и приняла решение.

— Представляю, как среагировал твой отец!

— Ничего ты не представляешь. Он сначала удивился, но как будто согласился с моим выбором. И только спустя какое-то время стал с ним бороться. Естественно, его первым аргументом был комплекс вины. Он говорил, что мое желание идти в медицину связано с ранней утратой матери.

— Известный прием!

— Когда это не сработало, он принялся рассказывать, как тяжело учиться в медицинском, да какая потом трудная практическая подготовка…

— Ну-ка, ну-ка, доктор, поведай! — улыбнулся я. — Он тебе не говорил о дежурствах по трое суток кряду?

В мельчайших подробностях. Я отвечала, что другие же выдерживают, значит, смогу и я. Затем последовала попытка своеобразного подкупа. Отец предложил создать что-то наподобие Фонда Форда и выдавать гранты на научные медицинские исследования. Признаюсь, искушение было велико. Но в конце концов, после целого лета бесплодных уговоров отец сдался. А когда я уезжала, он поцеловал меня и сказал, что больше всего мечтает о том, чтобы я занималась тем, что будет доставлять мне удовольствие.

— Но ведь это все имеет значение ровно до того момента, как ты станешь женой Нико? — опять поддразнил я.

— Господи! — воскликнула она с деланым негодованием. — Ты еще хуже, чем мой отец! С чего ты взял, что я в него влюблена? Разве хоть слово об этом прозвучало?

— В любом случае это было бы грандиозное слияние капитала. — Я уклонился от прямого ответа. — Ваши отцы были бы в восторге.

— С этим не поспоришь, — согласилась она.

— Так, может, и дата уже назначена? — Я вдруг понял, что не очень хочу слышать ответ на этот вопрос.

— Вообще-то, — ответила она с лукавой улыбкой, — наши отцы сговорились на последнюю субботу августа.

— Этого августа ?

Она кивнула.

— Но теперь, ясное дело, им придется все отложить.

У меня отлегло от сердца.

Наконец мне стали понятны подспудные мотивы, побудившие ее пойти в «Медсин Интернасьональ».

Помимо того, что это даст ей возможность работать с больными детьми, она будет находиться за тридевять земель от Нико Ринальди и семейных проблем.

— Признайся, Сильвия: твое решение поехать в Африку случайно не связано с возможностью пропустить собственную свадьбу?

Она хотела подавить усмешку, но это у нее плохо получилось.

— Между прочим, я объяснила всем заинтересованным лицам, что мне требуется время, чтобы все обдумать.

— И как это было воспринято?

— У них не было выбора. Я ведь не только папина дочка, но и мамина. А мама бы боролась за свою независимость. Ну что, мистер любопытный репортер, на все вопросы получил ответ?

«Если бы! — подумал я. — Как раз наоборот, появилась куча новых вопросов».