Птичка над моим окошком - Анна Яковлева

– Это вы? – севшим голосом задал посетитель сакраментальный вопрос.

– Я, – в тон ему ответила Августа. Чувство нереальности происходящего усилилось.

– Давайте уже. – Фыркнув, медсестра буквально вырвала из кулака Матвея тонкую тетрадь и сунула Августе.

Пальцы вцепились в скрученные края, как в спасательный плот, взгляд упал на обложку с детской аппликацией и жадно впился в буквы, выведенные круглым, старательным, как в начальной школе, почерком: Матвей Игоревич Степура. Улица Первомайская, дом 49, квартира 22.

Августа не поверила и перечитала. Это был… ее домашний адрес с разницей на одну единицу-в номере квартиры.

Как это? А как же?…

Сердце упало, в голове зазвенело от пустоты.

Августа все смотрела и смотрела на несколько строчек, словно пытаясь найти в них какой-то тайный смысл. Смысл наконец проступил.

Ах, вот, значит, как?

Августу охватил гнев.

Значит, это он и есть? Мерзкое одноклеточное, вместилище всех пороков, врун и развратник, устроивший в квартире бордель, – ее сосед. Руки непроизвольно сжались в кулаки и едва не смяли ни в чем не повинную тетрадку.

Ну надо же! В гостях у друга он был… Клоун. Устроил спектакль, звонил себе в квартиру… Тьфу! А эта обвинительная речь в собственный, как оказалось, адрес… «Я ему задам» или что-то в этом роде.

Гнев постепенно заволакивал взор, строчки расплылись.

Ах ты, аскарида, вонючий отросток слепой кишки, язва прободная, ну, подожди…

«А сама-то, – не упустил случая бдительный скептик, – нашлась овечка».

Увы, гордиться было нечем: она тоже была не на высоте, насочиняла с три короба. Да, но она же не шокирует соседей бурной интимной жизнью.

«Бурной? Ха! У тебя не то что бурной, у тебя вообще никакой интимной жизни не наблюдается, – скептик не знал жалости. – А может, ты готова признаться сейчас, что ты не Люба? Или хочешь сделать заявление, что вы живете на одной лестничной площадке, в соседних квартирах? Давай, самое время!»

– Так-так-так, – листала карту Августа. Она уже взяла себя в руки, и это уже была не Августа.

Это уже был терапевт A. M. Новицкая, как значилось на дверной табличке и на бедже.

Судя по карте, Матвей Игоревич Степура отличался редким здоровьем.

«Со стороны желудочно-кишечного тракта жалоб нет», – прочитала Августа и не могла не порадоваться. Не за себя – за желудочно-кишечный тракт, не имеющий жалоб на хозяина. Все-таки профессионализм и образованность друг без друга немыслимы.

Кумиром Августы был хирург, читавший им лекции по экстремальной медицине, – полный улет. Девичьи сердца таяли, как пломбир под солнцем. Вот кто говорил и оперировал одинаково виртуозно. И не только говорил и оперировал – все остальное тоже делал не менее виртуозно.

Кажется, она в институт тогда ходила, только чтоб увидеть этого хирурга – такого же, как этот враль и развратник, неотразимого. Слышала, спивается. Не выдержал собственного совершенства.

Н-да. Наверное, настоящий мужчина – это мужчина с какой-нибудь гнильцой, с каким-нибудь изъяном. Совершенству развиваться некуда, а изъян как раз и участвует в эволюционном развитии…

Так. Что у этого здоровяка дальше?

Плановое обследование… ничего не выявлено… Вывих ступни два года назад – и больше не единого обращения за медицинской помощью.

Между тем здоровяк Степура страдальчески морщился, смотрел виновато и нес, с точки зрения медсестры Татьяны Ивановны, полную ахинею:

– Любовь, вы, как врач, как гуманист… должны простить меня за дурацкий розыгрыш. Могу обещать, что этого больше не повторится. – Табличку на двери и бедж с инициалами на груди Августы Матвей проигнорировал – что взять с больного?

Нос у Татьяны Ивановны заострился от любопытства, она переводила пронзительный взгляд аргуса с одного на другого, пытаясь понять, что происходит, почему эти двое разговаривают на птичьем языке.

– Отставить разговорчики, – прервала поток сознания Августа. – Что беспокоит? – Гуманист взял верх над женщиной.

– Живот, – выдохнул здоровяк Степура.

– Ложитесь, – коротко приказала Августа, – согните ноги в коленях и поднимите футболку.

Впалый живот казался по-детски беззащитным, пупок – трогательным. Мышцы были в тонусе и выдавали болевой синдром.

– Когда ходили по-большому?

Краска стыда пробилась сквозь зелень, Матвей отвернул пунцовую физиономию к стене:

– Сегодня два раза.

– Стул жидкий?

– Не особенно, – сгорая от стыда, выдавил Мотя. Не так он представлял очередную встречу с ангелоподобной Любовью, ой не так.

– Что ели?

– Как обычно – мясо, вино, фрукты. – Прозвучало так пижонски, что Матвей покраснел еще больше.

Августа дотронулась до горячей кожи, испытывая незнакомое волнующее покалывание в пальцах. Этого только не хватало.

От прикосновения прохладной руки тело Матвея пошло пупырышками, но ладонь была вкрадчивой, как и голос.

– Так болит?

– Нет, – пропыхтел Мотя, напряженно следя за движением руки – ладонь прощупывала подвздошную область.

– А так? – Рука сместилась вниз.

– Тоже нет.

Теплые пальцы погрузились в подреберье.

– А так?

– Не болит.

– А так?

– Не болит! – Матвей уже не чувствовал никакой боли и почти уверил себя, что вовсе ничего не было, а если и было, то совсем не опасное, так, какая-нибудь ерунда. Колика.

И тут вероломная врачиха (ох, не зря он всегда боялся этих садистов) резко отпустила скромную плоть – от острой боли Матвей глухо охнул.

– Где отдает?

– Здесь, – ткнул дрожащим пальцем.

– Лягте на правый бок. – Интонации были в точности как по утрам за стеной: «И-и – раз, и-и – два… А кто у нас ум-ный…»

Матвей неловко перевернулся на бок.

– Когда первый раз почувствовали боль? – продолжала допрос докторша.

– Позавчера вечером, – разлепил сухие губы Матвей.

– Рвота была?

– Нет.

– Температуру мерили?

– Нет.

Прохладная ладонь легла на лоб, блаженство заструилось прямо в воспаленный мозг. Обессиленный, Степура прикрыл веки и только теперь понял, как устал от боли.

– Где болит?

– В боку.

Как обычно, в момент диагностики, Августа ощутила легкий толчок в груди и внезапную вспышку в сознании.

– Острый аппендицит. – Слова прозвучали как удар хлыста.