Первое правило семьи Райс - Оксана Гринберга

Так как садиться за стол до прибытия лорда Вейра и его сына оказалось запрещено, поэтому я стояла возле мамы у входа в столовую и думала…

Размышляла о том, зачем я на такое подписалась. Быть может, мне все же стоило остаться в городе?

И тут же почтительно склонилась перед худым, желчной наружности мужчиной в дорогом суконном камзоле.

У лорда Эммериха Вейра оказались мелкие и неприятные черты лица. Среднего роста, плечистый, он уставился на меня пронзительным взглядом, а затем даже нацепил на нос пенсне.

Наверное, чтобы получше меня рассмотреть.

Я же, опустив глаза под его оценивающим взглядом, вновь принялась размышлять…

Зачем я здесь⁈

Наверное, потому что слишком долго тосковала по маме и, обретя ее вновь, не собиралась так быстро терять. Поэтому склонилась еще ниже, позволяя лорду Вейру вдоволь на меня насмотреться.

Да и сама разглядывала его исподтишка.

Седина уже брала верх над его когда-то темными волосами. Часть из них давно покинула лорда Вейра, оставив глубокие залысины на его черепе. К тому же, у Эммериха Вейра оказалась странная привычка поднимать верхнюю губу, показывая ряд узких острых зубов.

Неожиданно я поняла, кого он мне напоминал.

Крысу.

Опасную и способную укусить исподтишка, заразив ворохом болезней: высокомерия, гордыни и презрения, потому что он смотрел на меня именно так!

Его молодая копия, правда, без залысин, — Тагор Вейр — тоже окинул меня оценивающим взглядом. Все рассмотрел, все пересчитал, вплоть до последней косточки в моем теле, а заодно и измерил на глаз все округлости моего тела.

— Это моя племянница Миринда, — запнувшись, произнесла мама, невозможно красивая в пепельно-сером платье со слишком откровенным вырезом.

Впрочем, мягкие полушария ее груди скрывало массивное бриллиантовое колье. На смуглом лице мамы играл неестественный румянец, а губы были выкрашены в красное.

От мамы пахло не только экзотическими духами, но и… С детства привыкшая сталкивавшаяся с подобным недугом, я давно уже почувствовала характерный запах крепкого алкоголя.

— Спасибо, тетя! — пробормотала в ответ. — Вы были насколько добры, когда согласились приютить меня в своем до…

— Приютить⁈ — рявкнул лорд Эммерих Вейр, да так громко, что я едва не подпрыгнула. — Мой дом никогда не станет пристанищем для нищебродов и попрошаек всех мастей!

Я выдохнула изумленно. Отшатнулась, и кровь горячей волной прилила к щекам. Собралась было возразить, что никакая я не попрошайка, но поймала умоляющий взгляд мамы.

— Молчи! — шевельнулись ее красные губы, и я вспомнила о данном ей обещании.

Конечно же, первое правило этого дома — не перечить. Ни ей, ни лорду Вейру.

Поэтому присела еще ниже и покорно опустила глаза, выслушивая, что думал Эммерих Вейр о тех, кто не в состоянии себя прокормить и пользуется добротой богатых родственников, оставаясь под их кровом, вкушая их пищу и спя на их простынях.

— Знаешь ли ты, Миринда Орейга, как много и тяжело мне приходится работать, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась? — ядовитым голосом поинтересовался он.

— Я догадываюсь, лорд Вейр! — униженная, прошелестела я в ответ.

— Понимаешь ли ты, что находишься в этом доме только по моей милости?

На это я подумала, что милосердие явно не было его коньком. Но кивнула и продолжала кивать, пока он читал мне нотации.

Закончил их лорд Вейр поучительным рассказом о том, что во времена правления Регнара III, деда нынешнего короля, попрошайкам отрубали руки, а когда рук не оставалось, то вешали на городских фонарях.

Теперь же, только милостью короля Ийседора, я все еще жива.

Это было настолько несправедливо, что я с трудом сдержалась, чтобы ему не возразить.

Но лорд Вейр продолжал говорить, не давая мне вставить ни слова. Твердил о несказанной милости Ийседора, который, заняв причитавшийся ему по закону трон, наконец-таки навел в стране порядок.

Но попрошаек все равно нужно уничтожать всеми доступными способами.

Наконец, замолчал.

— Когда у тебя экзамены? — спросил у меня.

— Послезавтра, — ответила ему, с трудом разлепив губы. — Но я сию же минуту покину ваш дом, лорд Вейр! Вам не стоит об этом беспокоиться, и вряд ли вы наткнетесь на мой труп на фонаре, если король Ийседор все-таки передумает. Никакая я не попрошайка и собираюсь работать, как только закончу академию. Но даже сейчас я вполне способна себя прокормить. — Потому что Вожатый Трегольд сделал мне отличное предложение, но я понимала, что не смогу совместить учебу с охраной его каравана. — Так что я не собираюсь вас объедать или же спать на ваших простынях.

Мама побледнела. Тагор усмехнулся.

Лорд Вейр склонил голову:

— Можешь остаться, — неожиданно произнес он, — но только в том случае, если будешь строго следовать правилам моего дома, Миринда Орейга! Здесь запрещено пользоваться магией. Мне наплевать на твой дар, но если я узнаю… Если до меня дойдет, что ты нарушила это правило, то я сделаю все, чтобы тебя лишили магии. И вот тогда посмотрим, каким образом ты сможешь себя прокормить. Бордель — отличное место для таких, как ты!

Затем повернулся, уселся во главе стола и спокойным голосом приказал подавать ужин.

* * *

Подавленная и приниженная, я уселась на мягкий стул с зеленой обивкой, не обращая внимания на изысканные блюда, которые принялись подавать нам лакеи.

Едва прислушиваясь к тому, что говорил лорд Вейр, я прятала лицо за завитыми локонами прически, время от времени ловя на себе заинтересованные взгляды сводного брата.

Размышляла о том, уж не встать ли мне сию секунду, затем попрощаться с мамой — лорд Вейр, несомненно, даже не заметит моего ухода, — затем отыскать свою старую одежду и отправиться в «Веселую Вдову», единственное место, в котором я нашла свободную комнату на ночь.

Но вдова-трактирщица и правда была веселой, а гости ее заведения приняли меня за очередную «девочку» для развлечений и недоумевали, почему я развернулась и ушла, отказавшись за пару медяков познать с ними прелести плотской любви.

Или же мне проглотить обиду и остаться вместе с мамой?

Думая об этом, я пялилась в фарфоровую тарелку, угрюмо рассматривая положенное на нее крылышко фазана под каким-то экзотическим соусом.

Но так и не притронулась к деликатесу. Мысль о еде вызывала у меня отвращение. Того и гляди,