Безумные Альфы - Ленор Роузвуд

Я коротко киваю.

— Да. Валек сыграл свою роль идеально, Николай остаётся полезным каналом.

— Отлично. — В его глазах вспыхивает хищный огонёк, от которого у меня в груди всё сжимается. — Эти поставки оружия хорошо подрежут так называемое “сопротивление”. Наши союзники на Периферии будут довольны.

Наши союзники.

Слова повисают между нами тяжёлым намёком.

Речь о боевиках и полуполевых диктаторах, которых Совет подпитывает, закрывая кольцо власти? Или об омега-торговцах, которых Совет использует, чтобы держать страну в узде?

Я сохраняю безупречное выражение лица.

— Уверен. Нельзя позволить мятежникам разрастись. Особенно таким, как Николай.

— Вижу, он произвёл впечатление, — хмыкает отец.

— Незабываемое, — отвечаю отработанным тоном холодного презрения.

Николай мне безразличен. Но человек, сидящий передо мной… вызывает куда большее отвращение.

Я обязан сохранять игру — иначе отец мгновенно учует слабину.

— Такие, как он, — говорю я, — причина, по которой мир за стенами превратился в помойку.

— Метко сказано. — Он кивает, одобрение вспыхивает в льдистых глазах. — Ты учишься, Тэйн. Наконец-то начинаешь видеть целостную картину, а не тонуть в деталях.

Я сжимаю зубы.

Он всегда умудряется вставить каплю яда — будто я каким-то образом был недостаточно хорош, недостаточно широкомыслящ, недостаточно… похож на него.

Но я проглатываю это.

Всё, что ему нужно — малейшая трещина. Малейший всплеск эмоций.

— Можно сказать, Периферия заставила меня многое переосмыслить.

— Например? — прищуривается он.

Я пожимаю плечами, спокойный, как лёд.

— Глубину угроз, с которыми мы сталкиваемся. Масштабы разложения. То, на что способны такие псы, как Николай.

Это — ловушка. Проверка. Наброшенная фраза, чтобы увидеть, дёрнется ли он, если ему есть что скрывать.

Отец едва заметно смещается в кресле.

— Ах да. Мятежники — мерзкие твари. Всего лишь озверевшие животные, кусающееся отребье, пытающееся подорвать цивилизованный мир.

Отрицание. Уход от ответа. Всё это завернуто в тот самый шовинистический бред, которым Совет десятилетиями кормил массы.

Во мне поднимается волна отвращения — от того, как легко он превращает ложь в благочестивую проповедь.

Я знаю, когда он лжёт. Знал всегда.

Просто… раньше не хотел видеть. Теперь — вижу всё.

Гнев поднимается во мне волной — обжигающей, едкой. Я хочу бросить ему правду в лицо. Раздавить маску, которую он носит всю жизнь.

Но пока рано.

Сначала нужно найти доказательства. А потом я обрушу этот гниющий трон на его голову.

Поэтому я просто киваю.

— Разумеется. Мы не можем позволить их влиянию расти. Мы их раздавим. И с этим новым каналом у нас есть все инструменты.

Его выражение смягчается — снова привычная самоуверенность.

— Именно так, сын. С тобой во главе — я не сомневаюсь ни на секунду.

Он поднимается, обходя стол. На секунду я готовлюсь к нападению — инстинкт, отточенный годами рядом с хищником.

Но он лишь кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Кстати о твоём руководстве, — произносит он медленно. — Есть ещё одно, что я хотел обсудить.

Все мышцы у меня под кожей напрягаются, словно струны, готовясь к тому, какая новая мерзость вот-вот откроется передо мной...

— Да?

— Эта омега, которую ты… приобрёл. — Его губы скривились, будто слово само по себе неприятно ему на вкус. — Она была с вами на миссии, верно?

Я напрягаюсь. Но виду не подаю. Не могу позволить, чтобы хоть тень слабости прорвалась наружу. Поэтому заставляю себя выдохнуть, выпрямиться и встретить его взгляд демонстративным безразличием.

— Не скажу, что понимаю, зачем она понадобилась Совету, но да. Была.

— И она была покорна? — уточняет он.

Я могу сказать, что он тщательно анализирует каждое моё слово — до такой степени, что я начинаю задумываться: а не он ли на самом деле предложил взять её с собой, просто прикрывшись «желаниями» Совета?

С этой мыслью я сожалею, что проявил хоть какое-то сопротивление. Любой намёк на то, что Айви — это то, через что он может ударить по мне. Он воспользуется малейшей трещиной в моей броне и обратит её в оружие против меня.

Поэтому я закапываю истину глубоко, пряча её под слоями показного безразличия.

— Да, — отвечаю я. — Сначала были некоторые трудности, но после того, как Чума надел на неё ошейник, она послушна.

— Понимаю. — Его глаза сужаются, оценивающий взгляд скользит по мне с новой интенсивностью. — И ты правильно с ней управляешься? Мне бы не хотелось, чтобы всё время и ресурсы, вложенные Центром в её подготовку, пропали даром.

Тонкий укол, замаскированный под заботу о “ценном активе” Совета — на деле же это насмешка над моими способностями. Я с трудом сдерживаюсь, челюсть напрягается от желания огрызнуться.

— Разумеется, — выдавливаю я, и слова на вкус как яд.

Он приподнимает бровь с издёвкой, явно сомневаясь.

— Правда? А по тому, что я слышал, эта была… проблемной. Даже по меркам Центра. Если она слишком для тебя сложна, есть и другие варианты. Учреждения, лучше приспособленные к её… особенностям.

Острая, животная паника пронзает меня при невысказанном намёке.

Размножительные комплексы.

Туда отправляют омег, которые слишком непокорные или “неудобные”. Мысль о том, что омегам угрожают этим местом даже в самом Центре, всегда вызывала у меня отвращение — и это было ещё до того, как я узнал, что Центр сам по себе — дыра. И теперь я могу лишь представить, каким настоящим адом являются эти комплексы, если ими пугают даже тех несчастных омег.

Представить Айви там… достаточно, чтобы я с размаху пробил стену кулаком.

Но я не могу — не здесь. Не перед этим «альфой», который без колебаний отправил бы её в тот ад.

Поэтому я заставляю себя дышать. Подавить бушующий огонь эмоций, пока не смогу ответить с той холодной ровностью, которой на самом деле не чувствую.

— В этом нет нужды, — говорю я, отмеряя каждое слово. — Сначала она была норовистой, но теперь — кроткая как котёнок. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что Призраки не способны укротить одну маленькую омегу.

Бешеный котёнок с ножами вместо когтей — но это ему знать незачем.

И тем более он не должен знать, что мне это нравится.

Как бы я ни старался, он не поверит в моё полное равнодушие — значит, лучше всего — пусть думает, что вопрос исключительно в моей гордости.

Ложь на вкус как пепел. Как яд. Но это язык эго альфы — единственный, который он понимает. И уж точно безопаснее, чем позволить ему подумать, будто я забочусь о ней.

Он смотрит на меня мгновение, затем коротко кивает.

— Хорошо. Я сообщу Совету, что задание пока проходит успешно.

Невысказанная угроза висит в