Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

Но для этого мне нужна полная власть над своей девочкой. Ее грудь, ее клитор, весь чертов набор. И при этом ей важно знать, что она сама контролирует происходящее настолько, насколько ей нужно. Она ведь, в конце концов, пыталась убить меня ради свободы. А наш брак всегда даст ей больше, чем тот путь.

Я беру свой член в руку, другой ладонью обхватываю ее зад — боже, есть ли что-то слаще, чем эта женская попка?

— Давай. Используй меня.

Ее волосы растрепаны после того, как я вбивал ее в матрас, они падают на плечи и топорщатся по бокам. Никогда она не выглядела красивее. Ничто не сравнится с румянцем на шее, заревом на щеках и прикушенной губой, когда она сосредоточена.

Она цепляется за мои плечи маленькими ладонями и опускается вниз. Как только ее влажные складки касаются головки, наслаждение простреливает меня насквозь.

— Твоя голая, распухшая киска — совершенство.

— Ты такой большой, — вздыхает она, и да, мне это нравится.

Она садится глубже, и это потрясающе.

— Ты создана, чтобы принимать меня. У тебя получится.

Ее ногти впиваются мне в мышцы, пока она скользит до конца.

— Доведи себя сама. — Мне нужно, чтобы она кончила так, чтобы ее трясло до глубины души. Я превращу ее в дрожащий, беззащитный комочек. Власть и близость, когда она кончает на моем члене, — именно то, чего я жажду. — Сделай так, чтобы я кончил в тебя и подарил тебе ребенка.

Она кивает, а я хватаю ее грудь, пощипываю сосок, пока она двигается, привыкая, набирая уверенность.

— Я буду делать это с тобой каждый день до конца нашей жизни, — обещаю я. — Буду доводить тебя до слез от удовольствия, пока ты не начнешь молить о пощаде, потому что не сможешь кончить еще раз.

Скользя ладонью по ее телу, я наслаждаюсь этой мягкостью.

Когда достигаю ее лобка, опускаюсь ниже, между ног, и она запрокидывает голову с криком:

— Да!

— Где ты кончишь?

— На твоем члене, — выдыхает она, а потом стонет тонко, когда я нахожу клитор.

— А где я кончу?

— Внутри меня, — писк ускользает с ее губ.

— Да, прямо у твоей матки. Я оплодотворю тебя. Хочу гнездо, полное до краев. — Ее бедра шлепаются о мои, яйца сжимаются. Я больше не выдержу. Она слишком чертовски хороша, когда я хватаю ее мягкое тело так сильно, что наверняка останутся синяки, и поднимаю ее, насаживая снова и снова.

Я почти надеюсь, что эти отметины останутся, чтобы вместе с кольцом быть знаком моей собственности. Я хочу, чтобы все знали — она принадлежит мне.

Я поддаюсь и начинаю двигаться снизу, глубже и жестче, и она всхлипывает, бьется.

— Отдай мне это, — я массирую ее клитор большим пальцем. — Дай мне еще один оргазм, и я заполню тебя.

Ее веки дрожат. Господи, она прекрасна, теряясь в удовольствии.

Я смотрю туда, где мой член уходит в нее, где она принимает его полностью, и меня пронзает сладкий, дурманящий наркотик возбуждения.

— Я зависим от тебя. От твоего совершенного тела, твоего вкуса. От звука твоего голоса. От того, что ты моя хорошая девочка. От всего.

Я, может, и пробил ее, но она — сожрала меня.

— Ник, — задыхается она. — Я люблю тебя.

Мое сердце сжимается.

Моя девочка любит меня. Ток пробегает по позвоночнику.

А потом ее слова превращаются в крик блаженства, и она снова пульсирует вокруг моего члена. Сжимает меня, и я никогда не чувствовал ничего подобного. Видеть, как она кончает, дрожит, кричит мне о своей любви? Это лучшее. Я бы сделал этот крик рингтоном, если бы не был таким безумным собственником, что сама мысль, будто кто-то еще услышит, как она кончает, не делает меня убийцей.

Я хватаю ее за бедра, поднимаю и опускаю на себя, сам двигаясь вверх, раз, другой. И вот я тоже кончаю, как никогда прежде. Волна за волной, пока я не опустошаюсь в ней, рыча ее имя. Лотти. Рапунцель. Птичка. В любом обличье она моя.

Она падает на меня, и я держу ее так близко, как только могу, вдыхая ее запах — дом и любовь.

Мы лежим, разбитые нашим соединением.

Проходит долгое время шепота имен и мягких слов любви, прежде чем я обретаю контроль над телом, чтобы отнести ее в ванну и смыть следы.

А когда мы снова в кровати, лежа на боку, я не хочу засыпать. Пусть этот миг длится вечно и я буду счастлив. Спокоен.

— Я все еще чувствую твои отголоски внутри себя, — говорит она, исследуя мои груди любопытными пальцами. — Словно ты изменил мое тело навсегда.

— Я изменил. — Я гладил ее живот. — Ты скоро будешь беременной, если еще не сейчас. Ты округлишься, станешь еще прекраснее. Я жду этого.

Она улыбается.

— Ребенок мира.

12

Николай

Один месяц спустя

— У меня для тебя подарок, муж, — говорит Лотти, когда мы входим в ресторан, где встретились впервые, почти ровно через месяц после нашей свадьбы. Теперь она идет рядом и держит меня за руку.

— Нам надо поговорить о твоих талантах дарить подарки, птичка, — бурчу я. Обед с человеком, которого я хочу убить, но она не позволяет? Не лучший подарок, честно говоря.

Она с трудом подавляет смех и сжимает мои пальцы.

— Скоро увидишь.

Хм. Любопытно.

У меня есть подозрения. Сегодня Лотти возилась на кухне необычным для себя образом.

Мы позволили Тоттенхэму ждать нас здесь, и он великодушно приветствует нас, словно это была его идея. Встречу запросила Лотти, и я все еще не до конца понимаю зачем. На мои самые строгие расспросы она отвечала каменной стеной. Видимо, лучше, если я не знаю.

Но чего хочет моя певчая птичка — она получит. Поэтому я все устроил.

— Отец. — Она легко улыбается, но я замечаю: не прикасается к нему, когда он поднимается поприветствовать. Он ведь ей не отец. Интересно, собирается ли она сказать ему это.

— Шарлотта. — Он окидывает ее взглядом. — Ты поправилась.

— Он меня хорошо кормит. — Она прячет ухмылку и садится напротив «отца».

— Я люблю поесть, — сухо добавляю я, устраиваясь рядом с женой.

— Ну что ж, — он хватает винную карту и изучает с важным видом. — Смотри, не располней. В Тоттенхэм я тебя не верну теперь, когда ты…

— Следи за языком, — рычу я, и