Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Да меня завалили документами из богадельни, — объясняет Началова. — Паспорта, выписки, справки, книги расходов и доходов… Даже вчера пришлось приехать в контору. А тут только я да Александр Дмитриевич. Очень неловкая история.

Значит, по крайней мере вчера Архаров был жив. Хотя Анна даже не знает, зашел ли кто-то из полицейских на исповедь в Рождественский храм или операция еще только планируется.

— Отчего же неловкая? — отвлеченно спрашивает она, пока Началова гремит ключами, открывая кабинет сыщиков. На самом деле Анна просто повторяет последнюю фразу, не особенно вникая в смысл или интересуясь ответом.

— Ну, знаете, мы вдвоем на целом этаже. Разные сплетни могут пойти.

Ах, ну конечно. Молодые девушки блюдут свою репутацию, это Анна давно перестала.

— А вы что хотели-то? — спохватывается Началова.

— Проверить одну вещь.

Она идет в каморку, обходит определитель по кругу и наконец замечает то, что не видела прежде, — клеймо мастера. Витые буквы «ВА», от которых с раннего детства ее брала легкая дрожь гордости.

— Владимир Аристов, — замечает Началова, глядя на то, как Анна кончиками пальцев касается клейма. — Ваш отец, насколько я слышала?

— Мой отец.

Когда-то ей так нравилось быть его дочерью. Это делало ее совершенно особенной в глазах других людей. За отцом всегда тянулся флер благоговения и всеобщего уважения. Где бы он ни появлялся, это неизменно производило эффект.

Высота, с которой Анна упала, головокружительна.

— А вы не жалеете? — шепчет Началова с робостью человека, который совершенно точно знает, что лезет не в свое дело, но ничего не может с собой поделать.

— О чем? — не понимает Анна.

— О том, что погубили себя из-за любви.

Она явно восхищается и одновременно ужасается порочностью своей собеседницы.

Однако перед Началовой стоит не та Анна, которая сжигала досье Раевского в мусорном баке. Пока непонятно, какой женщиной она становится (удивительной, голосом Архарова шепчет память), но сдаваться явно не намерена.

— Ксения Николаевна, — мягко отвечает она, — я совершенно не считаю себя погубленной.

— Как? — с детской непосредственностью ахает та, и Анна смеется.

— У меня есть работа, дом, семья, — перечисляет она, поскольку Зина и Голубев действительно ею стали.

— Но ведь… ведь теперь ни один приличный человек из хорошего общества не решится к вам посвататься, — выпаливает Началова, и в ее голосе слышится неподдельное сожаление.

— Что ж, значит мне повезло, раз меня притягивают неприличные, — снова смеется Анна, чем окончательно приводит Началову в смятение.

* * *

Она сталкивается с Прохоровым на лестнице и сразу цепко хватает его за рукав.

— Кто-то уже сходил в Рождественский храм? — спрашивает тихонько.

Он страдальчески кривится:

— Зря Александр Дмитриевич с вами разоткровенничался. Ну к чему барышне-механику вникать в такие детали сыщицкой службы?

— Падать в обмороки и заламывать руки я не намерена, — успокаивает его Анна.

— Ну а коли вам всë равно, так чего любопытствуете? — ехидничает он. — Григорий Сергеевич, — сердито шипит она, — вам сказать сложно?

— Вчера один мелкий купчишка сунулся в храм, — сдается Прохоров, — и дюже изволил жаловаться на некого Рыбина, который повадился лазать в окно его жены.

— Какого Рыбина? — изумляется Анна. — Какой жены?

— А вы чего ожидали? — в свою очередь удивляется Прохоров. — Что мы попросим убить начальника отдела СТО? Это после всей шумихи, которую мы закатили? Нет, тут у нас налицо драма маленького человечка, который устал сносить обиды.

— А Рыбина-то вы где взяли?

Прохоров награждает ее сочувствующим взглядом, от которого она тут же ощущает себя дурочкой. Анна немедленно вспыхивает: а вот если она его в ответ завалит тангенциальными напряжениями в золотниковом механизме или спросит про зазор в подшипнике скольжения? Получится ли у него сохранить такой же умный вид?

— Настоящий Рыбин уехал к тетке в деревню, а вместо него Александр Дмитриевич покамест в усах походит.

— И к жене купчишки в окно продолжит лазать? — уточняет она, в очередный раз уверяясь в том, как тщательно Прохоров готовит чужие личины. Она уже на своей шкуре успела ощутить его предусмотрительность — во время липового ареста в Тряпичном флигеле. Старый лис не позволит, чтобы с его драгоценным Сашенькой что-то плохое случилось, тут можно не сомневаться. Однако и изуродованный женский труп в вагоне первого класса явственно говорит о том, что убивать в богадельне умеют ловко.

— Всенепременно продолжит, — охотно кивает Прохоров.

— И как долго сей маскарад продлится?

— Нам обещали решить дельце в неделю. Содрали пятьдесят целковых, между прочим.

— Всего? — вырывается у нее.

Как дешева, оказывается, человеческая жизнь.

* * *

Неделя похожа на кисель — густая, едва тянущаяся. Анна прилежно работает, помогает Пете с клерком, и Прохоров блестяще задерживает мошенника в одном из банков.

Кажется, что с приходом по-настоящему крепких морозов Петербург притихает, греется у печурок и не спешит совершать преступления. Анна возится в лаборатории со снимками, перебирает фотоматоны, чуть-чуть усовершенствует проклятон, отчего тот делает меньше ошибок при записи. Это вызывает в ней настоящий приступ самодовольства: она доработала устройство, изобретенное отцом.

Архарова ожидаемо все эти дни в конторе не видно, но Прохоров каждое утро прилежно докладывает: пока тихо. И она каждое утро возмущается: чего же тянут эти убийцы? Скорее бы уже всë завершилось.

Но богадельня свое слово держит, и вечером в пятницу Феофан врывается в мастерскую с ликующим:

— Повязали! Повязали душегуба, Анна Владимировна! Парнишка — в чем душа только держится, но сопротивлялся, как черт рогатый! Втроем еле скрутили. Благо, только с ножичком на мокруху пошел, без ствола.

— Какого душегуба? — подпрыгивает Петя, который искренне верит, что Архаров уехал к семье в Москву.

— Ранили кого? — спрашивает Анна как можно спокойнее.

— Не, — отмахивается Феофан, — так, Александра Дмитриевича поцарапали только, но это пустяк совсем. Медников и Прохоров сейчас попа этого под арест берут, — его простодушная физиономия, щедро украшенная веснушками, омрачается. — Грех-то какой в божьем доме такие злодейства проворачивать!

— Попа под арест — это плохо, — флегматично замечает Голубев. — Церковь вой поднимет до небес. У них свой собор, свой суд. От митрополита до пономаря — за своих горой стоят.

Анна молча дергает чистый