Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Ты права, — откуда-то откликается Архаров. — Но жизнь вообще довольно странное изобретение.

Она идет на его голос и попадает на кухню. Оглядывается с интересом.

— Боже мой! — говорит с возмущением. — Ручной насос для воды? Вы шутите, это же прошлый век! А это еще что за сооружение? Нагревательный котел? Мне стыдно за такое варварство. А на плиту и смотреть больно! У вас хотя бы инструменты есть? Регуляторы тяги совсем расшатались.

Он моргает, стоя посреди просторного помещения с бужениной в руках.

— Подожди, я за тобой не успеваю, — говорит умоляюще. — Мы еще ругаемся или уже помирились?

— Ну хотя бы плоскогубцы мне дай, — требует она.

Он растерянно оглядывается, пожимает плечами:

— Может, вон в том шкафчике? Ань, да я понятия не имею!

— А вот угорит твоя Надежда, как ты тогда запоешь? — огрызается она, открывает указанный шкафчик и тяжело вздыхает: там банки с крупами. В ящике со столовыми приборами обнаруживаются щипцы для сахара, и Анна, ворча, использует их с риском согнуть.

— Латунь мягковата, надо бы стальные втулки, — наставляет она между делом.

Архаров накрывает на стол тут же: режет буженину, достает квашеную капусту, хлеб, бутылку кваса. Анна искоса поглядывает на это роскошество.

— Да-а, Александр Дмитриевич, этак вы барышню не проймете, — насмешничает она, но уже без злости. Ужин холостяка забавный и немного трогательный, и ее понемногу отпускает. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Сама же пришла.

— Чем богат, Анна Владимировна, — в тон ей отвечает он.

Они устраиваются за тесным столом, не перебираясь в столовую. От еды Анна сразу добреет, на нее нападает лирично-любопытный дух.

— Коли вы о своих сделках говорить не намерены, — заводит она новый разговор, — так объясните мне: с чего это вы меня вдруг возжелали? Что за странные прихоти?

Он меланхолично жует, глядит на нее с грустной иронией. Глотает — кадык двигается по шее, отчего царапина чуть шевелится, и Анна ловит себя на мысли, что ей хочется поцеловать эту царапину.

— Знала бы ты, как часто я сам себе задавал этот вопрос, — отвечает неспешно. — Как ты понимаешь, мне вовсе не свойственные внезапные приступы бурной страсти.

— Нашел ответ?

— Более-менее. Согласно моим длительным размышлениям, что-то поменялось в тот вечер, когда я тебя уволил, — беспечно объясняет он. Для по-настоящему серьезных разговоров они еще недостаточно остыли.

— Из-за сожженного досье Раевского? — припоминает она. — Ты действительно сумасшедший. Я была уверена, что ты готов был мне шею свернуть…

— Я и был готов, — соглашается он, и тень давнего негодования касается его глаз. — Снова и снова, одни и те же глупости ради человека, который просто тебя использовал в целях личного обогащения. Ну не может же быть, думал я, чтобы ты совсем не поумнела за восемь лет. Даже после прощания с Тарасовой в крепости…

— Я тебе уже объясняла, что не пыталась защитить его, — вспыхивает она.

— Да. Ты сказала, что впервые защищала себя. И что ты всë еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чистишь сюртуки извозчикам… Помнишь?

— Не очень, — признается она. — Я была не в том состоянии, чтобы понимать, какую чушь несу.

— Анна Аристова — и извозчики! Анна Аристова — и вдруг в кои-то веки откровенная. Наверное, впервые после возвращения ты была честна со мной. И я вдруг увидел тебя… да не знаю я, как описать, Ань, — перебивает он себя досадливо. — Раненая, злая, упрямая, гордая… Живая, наверное. А может, твое безрассудство просто заразительно.

Она хохочет.

— Са-аш, — стонет протяжно, — теперь понятно, отчего ты всë еще не женат. Кто же стерпит подобные комплименты!

Он перегибается через стол и целует ее, а она отбрыкивается, ерничает:

— Да уж живая женщина всяко лучше покойной!..

— Уймись ты, — он перехватывает ее за руки, перетягивает к себе на колени. — Я в конце концов сыщик, а не поэт!.. И я снова подпустил тебя слишком близко к себе… Только на сей раз всë совсем иначе. Ты изменилась, я изменился. В нас не осталось прежней наивности, ты уже не горишь, а тлеешь. Ну что же, видать, мой черед.

Она притихает, сдувает волосы, упавшие ему на лоб. Каким-то непостижимым образом та давняя, неслучившаяся дружба продолжает невидимо связывать их.

— Тебе придется и дальше быть моим подорожником, — произносит Анна тихо. — Тут ничего не попишешь, мне ведь нечего отдать взамен. Сейчас я могу только брать.

— Знаю, — он мрачнеет. — Просто сегодня ты застала меня врасплох. Я-то ведь уже успел размечтаться, что ты пришла проведать раненого героя.

Она скептически задирает бровь.

— Даже укус, который я тебе оставила, опаснее этой ссадины, — рассудительно указывает на очевидное и устраивается поудобнее, чтобы ухватить еще один кусок буженины.

— Кстати, о том вечере, когда ты меня увольнял… ты только не взбрыкивай снова, мне правда интересно. Что бы ты сказал своему подельнику, если бы выставил меня вон?

— Кому?

— Папеньке, вестимо.

— Владимир Петрович — человек разумный. В общем, он изначально не верил, что ты удержишься в полиции.

— Да неужели? — цедит Анна.

— Его идея состояла в том, чтобы отправить тебя на один из его заводов. Но тут перед нами возникало две сложности. Первая — твое возвращение в Петербург. Вторая — паспорт. Мой вариант сложнее, но зато сулит больше выгоды в будущем. Так что, уволив тебя, я бы сказал правду: ты уничтожаешь улики и разрушаешь работу моего отдела. Владимир Петрович принял бы это объяснение, поскольку и сам в своих цехах не допустил бы подобного. Ну а высшие полицейские чины только вздохнули бы спокойно: пусть Аристов сам за свою дочурку теперь отвечает, с них взятки гладки. Они бы не стали заводить новые бумажки с твоей высылкой. Тебя, вероятнее всего, прямо из служебного общежития отвезли бы к отцу, а дальше, как Владимир Петрович изначально и предлагал, завод.

— И я бы там зачахла, — ежится Анна. — И почему, скажи на милость, я бы не удержалась в полиции?

— Потому что ты ненавидела полицию в целом и меня лично. Мы с Владимиром Петровичем этого ожидали и опасались, что ты