Ты моя, лисица! - Влада Ясная

– Дальше, – командует он, и она расстёгивает юбку, та падает на пол, и она остаётся в одних трусах – кружевных, белых, с бантиком.

Он гладит её ягодицы через ткань, сжимает, раздвигает, и Зина чувствует, как её трусы становятся влажными от одного только его прикосновения.

– Ты уже мокрая? – спрашивает он, и в его голосе слышится усмешка.

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Покажи.

Он отстраняется, и Зина, не оборачиваясь, сама стягивает трусы, спускает их до колен, потом до щиколоток, и переступает через них, оставаясь совсем голой. Потап становится на колени у неё за спиной, раздвигает её ноги шире и видит, как её промежность блестит от сока.

– Умница, – говорит он и проводит пальцами по её складкам, собирая влагу, потом подносит пальцы к её губам. – Открой рот.

Она открывает, и он вкладывает пальцы ей в рот, она облизывает их, чувствуя свой собственный вкус, и от этого унижения и сладости внутри неё всё переворачивается. Потап вынимает пальцы, облизывает их сам и снова опускает руку между её ног.

– Сама, – говорит он. – Покажи, как ты себя трогаешь.

Зина закрывает глаза от стыда и возбуждения, потом медленно проводит рукой по животу, по лобку, находит клитор и начинает водить по нему круговыми движениями. Потап смотрит, не отрываясь, и его дыхание становится тяжелее. Он расстёгивает ширинку, достаёт член, уже твёрдый, набухший, и прижимается к ней сзади, упираясь головкой в её ягодицу.

– Хочешь? – спрашивает он.

– Да, – стонет она. – Да, Потап, войди.

– Попроси красиво.

– Пожалуйста, – шепчет она, и её голос срывается. – Пожалуйста, трахни меня. Я хочу тебя всего.

Он пристраивается у входа, проводит головкой по её влажным складкам, гладит клитор, дразнит, и Зина скулит, пытается податься назад, но он держит её за бедро и не даёт.

– Не торопись, – рычит он, но в этом рыке нет злости – только напряжение, которое вот-вот разорвёт его изнутри.

И когда она уже готова кричать от нетерпения, он входит – медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая её тугое, горячее нутро. Зина задерживает дыхание, закусывает губу, и когда он входит полностью, до самого основания, она выдыхает с таким облегчением, что у неё подкашиваются колени.

Потап замирает на несколько секунд, давая ей привыкнуть, потом начинает двигаться – плавно, глубоко, почти выходя и снова входя, и с каждым толчком её тело расслабляется, принимает его, становится мягче, податливее. Зина стонет, вцепляется в стену, пытается двигаться в такт, и он ускоряется, входит жёстче, и от этого ритма она начинает постанывать громче, забывая, что за шкафом сидит интерн и слышит каждый звук. Потап сжимает её грудь, оттягивает соски, и она кончает – быстро, громко, с криком, который разносится по всей ординаторской. Её тело содрогается, сжимает его член, и он продолжает двигаться, не сбавляя темпа.

Зина пытается повернуть голову, чтобы поцеловать его, но он уворачивается, не даёт ей прикоснуться губами. Зина чувствует, как внутри неё поднимается обида – он не смотрит на неё, не целует, даже не дышит в такт, просто вбивается в неё, как в тренажёр, используя её тело для разрядки.

– Потап, – зовёт она, и её голос срывается. – Поцелуй меня.

– Замолкни, – рычит он и ускоряется.

Зина закрывает глаза, пытается отключить мысли, представить, что он любит её, что он хочет именно её, а не ту, что сбежала. Потап продолжает двигаться, не сбавляя темпа, и она чувствует, как он всё ещё твёрдый, всё ещё не кончил.

– Давай, – шепчет она, – кончай в меня. Я хочу тебя всего.

Он чувствует её запах – приторный, дешёвый, с нотами ванили и мускуса, который она льёт на себя литрами. Он втягивает его ноздрями, и вдруг что-то происходит – его член внутри неё замирает, мышцы расслабляются, и он выходит, даже не кончив. Зина смотрит на него с недоумением, с обидой, пытается прижаться, но он отстраняется, застёгивает ширинку и отходит к окну, глядя на серое, мокрое небо.

– Ты чего? – шепчет она, поправляя юбку дрожащими руками. – Я ещё не…

– Молчи, – перебивает он, и в его голосе звучит такая глухая, такая далёкая усталость, что Зина замолкает, не узнавая его.

– Потап, – она подходит ближе, касается его плеча. – Что случилось? Ты какой-то…

– Я сказал – молчи, – рычит он, но не оборачивается.

И тогда он произносит то, что вырывается само собой, без его воли:

– Ты пахнешь иначе.

Зина замирает, и её лицо сначала бледнеет, потом заливается красным – обидой, унижением, злостью. Она понимает, что он сравнил её запах с чьим-то другим, с той, кого здесь нет, и это сравнение не в её пользу. Она не знает, чем пахнет Алиса – молоком, ромашкой, чем-то домашним, тёплым, – но знает, что её собственный запах, за который она платит тысячи в парфюмерных бутиках, для него оказался чужим, неприятным, недостаточным.

– Иначе? – переспрашивает она, и в её голосе слышны слёзы. – Я пахну иначе, чем твоя драгоценная Алиса? Которая сбежала от тебя, потому что ты козёл?

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – не просто холодные, а пустые, безжизненные, как у человека, который смотрит и не видит.

– Убирайся, – говорит он тихо, но так, что по спине бегут мурашки.

– Потап…

– Убирайся, – повторяет он громче, и в его голосе прорезается рычание, от которого Зина вжимается в стену. – Пока я не вышвырнул тебя в окно.

Она вылетает из-за шкафа, натягивает трусы, поправляет халат и выбегает в коридор, не глядя на интерна, который сидит с каменным лицом и делает вид, что ничего не слышал. Она бежит в туалет, запирается в кабинке и плачет – от обиды, от унижения, от того, что она никогда не сможет стать для него той, кем была эта рыжая лиса, сбежавшая неизвестно куда, но оставившая свой запах в его носу навечно.

Потап стоит у шкафа, глядя на свои руки. Они дрожат – не от усталости, не от напряжения, а от того, что внутри него только что что-то щёлкнуло. Он вошёл в Зину, и её запах – приторный, искусственный, с нотами ванили и мускуса – ударил в ноздри, и вдруг на