Диагноз: Любовь - Мегги Леффлер

— О, привет! — воскликнул Мэттью. — А зачем тебе чемодан?

Я тогда была без «Большой Берты», но с докторской сумкой через плечо. Мэттью очень нравилось подшучивать надо мной по этому поводу, он говорил, что я ношу с собой слишком много. Он прав, конечно. Я и сама не знаю, зачем повсюду таскаю такое количество инструментов, ведь для работы мне достаточно моих глаз, ушей, рук и стетоскопа.

Я поставила сумку на пол и, массируя отдавленное плечо, сказала Мэттью, что чуть позже нам надо будет поговорить. Я только что получила огромный конверт с лондонским штемпелем, в котором было письмо о приеме на работу в Соединенном Королевстве. Мэттью ответил, что ему необходимо до начала семинара проверить все лабораторные работы практикантов хирургического отделения, поэтому, если я немного подожду…

— Это не срочно, — перебила я. — Просто позвони мне. У меня есть новости…

— Новости? Ладно, тогда ты, наверное, можешь не ждать. Хотя… дай-ка мне свериться с компьютером, — попросил Мэттью и добавил, когда я неуверенно шагнула к двери: — Глупо надеяться, что у тебя найдется резинка в этой большой сумке, да?

— Резинка? — Я застыла на месте. Мы не занимались сексом. Мы даже не раздевались, если не считать верхней одежды. А теперь он…

— Я всегда ими пользуюсь, — ответил он. — Особенно когда наш интерн беспокоится. Он обычно такой неумелый.

Я хмурилась, глядя, как Мэттью роется в ящике стола в поисках неиспользованного презерватива.

— Ага! — воскликнул он, доставая ластик.

— Ага, — согласилась я, опускаясь на синий диван, на котором тот, кто дежурил этой ночью, забыл свою подушку.

Мэттью Холемби приступил к работе. Сосредоточившись, он быстро стирал с листа результаты лабораторных работ и заменял их новыми. Глядя, как он щелкает по клавиатуре, крутит в пальцах карандаш и время от времени откусывает от бутерброда с колбасой, я думала о том, что любовь, наверное, — это когда ты смотришь на человека, занятого своим делом, не имеющим к тебе никакого отношения, и тебе это очень интересно.

Придя к такому выводу, я не вытерпела. Мне нужно было поделиться с ним своими новостями.

— Я еду в Англию, — выпалила я.

— Извини? Когда? — спросил он, отвлекаясь от своего занятия.

— В июне.

— Здорово! — воскликнул Мэттью. — Ты сможешь познакомиться с моей мамой!

— В-возможно, — я слегка заикнулась, и это заставило его рассмеяться.

— Не хочешь знакомиться с моей мамой?

— Я без проблем познакомлюсь с твоей… мамой, — ответила я.

Мэттью снял очки и начал внимательно их рассматривать. Выражение его лица стало таким, словно это на него, а не на несчастные очки приземлилась та толстая леди. Он никак не прокомментировал увиденное, лишь снова надел очки, сдвинув их на лоб, потянулся за другим бутербродом и спросил, что я придумала.

— Ничего, я просто… решила, что ты захочешь знать о том, что я ненадолго уеду. Буду работать заместителем.

— Понятно, — ответил Мэттью, задумчиво жуя. Я смотрела, как двигаются его челюсти. Колбаса, видимо, была жесткой. — И надолго ты едешь?

— Я подписала контракт на год.

— Ага, — медленно произнес Мэттью. — На год. А мне, к сожалению, придется проработать в Питтсбурге как минимум четыре.

— Я знаю, — кивнув, сказала я.

Похоже, он только сейчас понял, что держит в руках бутерброд.

— Извини, что я так запросто перед тобой жую… Хочешь? — Он протянул надкушенный бутерброд мне.

— Ой, нет! Спасибо, у меня есть булочка! — вспомнила я, доставая из сумки свой съедобный припас. — Слушай, я знаю, что мы с тобой только начали встречаться и, возможно, я сейчас поступаю глупо… — Я решила продолжать, не думая о том, понравится это Мэттью Холемби или нет. Он издал нечто вроде покашливания, но я решила это проигнорировать. Ведь не должна же я реагировать на каждый чих? — У меня никогда не было трансконтинентальных отношений. И таких ситуаций тоже раньше не было… Ты… Ты в порядке?.. — Из вежливости я остановилась на полуслове.

Мэттью покачивался из стороны в сторону, его лицо стало пунцовым, а из глаз текли слезы, но он не подал универсального знака, которым обычно показывают, что подавились. Или «руки-у-горла» — это только американский жест для подобных случаев и он его просто не знает? Но Мэттью показывал на столик, на который я поставила свою сумку. Я посмотрела в указанном направлении и замерла от ужаса. Вместо пакетика с булочкой я положила на стол пакетик со сменными трусиками.

За ту секунду, что понадобилась мне на засовывание улики обратно в сумку, в моей голове пронеслась целая вереница мыслей. «Это выглядит действительно странно. Может, мне нужно объяснить? — лихорадочно думала я. — Стоит ли говорить ему, что трусы на самом деле чистые? Я что, уже съела свою булочку?» Сквозь этот кавардак в голове внезапно пробилось воспоминание: мне десять лет, и я плачу перед школьной экскурсией в Геттисбург, поскольку в экскурсионный автобус запрещено брать бутылки с кока-колой. А моя многомудрая мама, решив, что пить мне обязательно захочется, налила газировку в пакет и положила его в мой маленький переносной холодильник, посоветовав не наклонять его. «Я просто хочу быть нормальной!» — вопила я, размазывая слезы. Мама не поняла. Она поинтересовалась, что могут использовать другие мамы вместо пластикового пакета. «Бидончик!» — взвыла я.

«Это твоя вина, мама», — подумала я, пытаясь раскопать в недрах сумки настоящий пакет с едой. Мне удалось найти зубную щетку, потом дезодорант, потом бритву и, наконец, булочку. Мэттью все еще хохотал, пока вдруг не закашлялся.

— Думаю, это на тот случай, чтобы помочь ближнему своему, порвавшему резинку на трусах? — сквозь смех выдавил он.

— Вот именно, — мило улыбнувшись, ответила я. По крайней мере он понял, что они чистые.

— Господи, Холли, — сказал он, сев рядом со мной на диван и обняв меня правой рукой. Левой он держался за живот, все еще сотрясаясь от смеха. — Ты выбрала не самое лучшее время.

— Я знаю. — Я положила голову ему на плечо. — Но так даже лучше. Я не могу сейчас доверять своим чувствам. Даже самым лучшим из них.

Мэттью задумался, продолжая обнимать меня.

— Думаю, ты права, — вымолвил он после довольно продолжительной паузы. — Твое сердце боится чувствовать, поэтому твой мозг придумал такую защитную реакцию. Он видит во всем только плохое, потому что страх не позволяет мозгу верить в хорошее. Значит, хорошее не случится.

Я отстранилась от него, чтобы заглянуть в глаза.

— Ты ненавидишь меня? — спросила я.

Он сглотнул и смотрел на меня так долго, что его взгляд стало трудно выдерживать.

— Я не злюсь на тебя. Честно.

— Что ж, спасибо за… то, что не злишься, — тихо произнесла я, снова чувствуя к нему нежность.