Мы никогда не расставались - Ирина Лазарева

Что, самому читать? Почерк у тебя разборчивый? — спросил Алексей, усаживаясь на походную кровать. — Да, вроде ничего.

«В то время как враг костлявой рукой голода пытается задушить…» Гм… — промычал он. — Ну и выражения у тебя.

— Так ведь все так пишут, Алексей Иванович, — сконфузился журналист.

— Что значит «все»? А ты свое пиши, от души. Чему вас только учат! Ладно, допустим. Итак: «В то время как враг костлявой рукой голода пытается задушить великий город Ленинград, колыбель пролетарской революции, доблестные моряки Ладожской военной флотилии день и ночь несут боевую вахту на просторах бурной Ладоги, обеспечивая поставку продовольствия в осажденный город, и тем самым срывают каннибальский план гитлеровцев. Бдительно охраняют от врага Дорогу жизни боевые катера «морские охотники». Мне довелось побывать на одном из них и стать свидетелем беспримерного подвига его экипажа и командира, старшего лейтенанта Алексея Ивановича Вересова».

Ну, это ты загнул. Какой подвиг? Та же служба, что и каждый день.

Пойдем дальше: «Ревут моторы; катер, разрезая острым форштевнем холодные воды Ладоги, устремляется к боевому посту. В любую минуту с северной части озера может появиться враг. «Морской охотник» ложится в дрейф на невидимой линии дозора. Ветер крепчает. Катер бросает с одной волны на другую. Но вот поступает радиограмма: «В районе банки Северная Головешка вражеские самолеты расстреливают баржу». Поврежденную бомбой баржу штормом оторвало от буксира и унесло в озеро.

Катер на предельной скорости летит к месту разыгравшейся трагедии. Орудия и пулеметы готовы к открытию огня. Прямо по курсу из тумана вырастает силуэт баржи. Нашим глазам открывается душераздирающее зрелище: в волнах разбушевавшейся стихии гибнет ветхая баржа с грузом продовольствия для голодающего Ленинграда. На барже и в воде, на обломках, — обессилевшие люди, а над ними три мессершмитта устроили чертову карусель, безжалостно расстреливая речников. Появление «морского охотника» отвлекает внимание вражеских истребителей от баржи. Со зловещим воем они пикируют на катер и сразу получают достойный отпор.

— По самолетам противника!.. Огонь! — приказывает командир.

Катер маневрирует, слаженно работает экипаж. Командир четко отдает приказы. В глазах его горит огонь ненависти к немецко-фашистским захватчикам».

На этом месте Алексей остановился и с недоумением посмотрел на журналиста:

— Когда ты там увидел огонь ненависти?

— Но ведь вы же их ненавидите, — несмело возразил молодой человек.

— Да пойми ты, садовая голова, в бою нет места эмоциям. Тут нужен холодный расчет, смекалка, умение мгновенно реагировать. А чувства всякие мы оставляем на берегу. Если я буду задыхаться от ненависти, вместо того чтобы быстро соображать, то загублю корабль и людей. Это ты явную глупость написал. Так, дальше: «Очередью из правого пулемета пробит фюзеляж одного из самолетов. Оставляя в небе черную полосу, мессершмитт скрывается в облаках. Теперь над нами кружатся два истребителя.

Несмотря на сложность обстановки, командир принимает решение немедленно поднять на борт утопающих, которые уже теряют сознание от холода. Краснофлотцы, обвязав себя пеньковыми тросами, прыгают в ледяную воду. Катер продолжает отстреливаться из всех видов оружия и ставит дымзавесу. Экипаж сражается героически. «Смерть фашистским оккупантам!» — слышится боевой клич».

— Я сейчас его побью, — сказал Алексей Вазгену, который с трудом сдержал улыбку. — Ты хочешь взбесить меня окончательно? Когда им было кричать под обстрелом? Я тебя спрашиваю?

— Алексей Иванович, если я так не напишу, у меня не примут материал.

— Значит, не пиши совсем! Это ты называешь материалом? Нет, придется дочитать до конца. Боюсь, в этом сочинении еще немало сюрпризов.

«Ранен в руку рулевой — старшина 2-й статьи Максим Громов, но он мужественно остается на своем посту.

Обливаясь кровью, падает на палубу сигнальщик — комсомолец Федор Лыков. Я подбегаю к нему. Герой, уже теряя сознание, поет Интернационал».

Алексей замолчал и поднял глаза на корреспондента. В них сейчас действительно разгорался опасный огонь, хорошо знакомый Вазгену. Так умел смотреть только Вересов. Алексей отложил рукопись и начал медленно подниматься.

— Тихо, тихо, Алеша. — Вазген подскочил к другу и обхватил его, не давая двинуться.

Он крикнул через плечо журналисту:

— Собирай свою писанину и марш отсюда, проваливай, мигом, не гневи судьбу!

— Сейчас я всажу тебе пулю в живот и посмотрю, что ты у меня запоешь, — зарычал Алексей, пытаясь выхватить пистолет, но Вазген держал его крепко.

Перепуганный журналист схватил исписанные листки и вихрем вынесся из землянки.

— Алеша, все, успокойся! Да что ты, в самом деле? Мальчишка — дурак, шут с ним совсем.

— Федя лежит в госпитале, врачи его еле вытянули, а этот пачкун устроил из его страданий балаган! — задыхаясь, проговорил Алексей.

— Да пойми ты, от них требуют, чтобы они так писали. Что ты взъелся на парня? А знаешь что, давай прямо сейчас съездим в госпиталь, навестим Федю, он тебе здорово обрадуется. Поедем, а, Леш?

— Поедем, — глухо отозвался Алексей, — я сам собирался. Придется снова просить машину.

Они направились к командному пункту, как вдруг оттуда навстречу им вышел Смуров. Его сопровождали два рослых лейтенанта, вида неприветливого и даже агрессивного. Офицеры привычно козырнули друг другу, и друзья попытались обойти Смурова, но тот заступил им дорогу таким образом, что они вынуждены были остановиться.

— Опять ты? — зло бросил Алексей, поскольку и без того находился в скверном расположении духа.

— Я, собственной персоной, — сухо подтвердил Смуров. Он махнул рукой провожатым; те, окинув Вересова и Арояна недоброжелательными взглядами, прошли вперед к поджидавшей их машине.

— Смуров, здесь, между прочим, бомбят и стреляют, не боишься? — язвительно поддел Алексей.

— Я как-то говорил тебе, что я не трус, и никогда им не был, — ровным голосом отозвался Смуров.

Сегодня в его лице не было и тени высокомерия, напротив, оно словно окаменело и не выражало никаких эмоций.

— И вы здесь, князь? — с холодностью обратился он к Вазгену. — Вас просто водой не разольешь!

— Какой я тебе князь? — нахмурился Вазген. — Ты за словами следи, не заговаривайся.

— Какой князь? Да самый настоящий. Пытаешься сделать вид, что впервые об этом слышишь? Можешь морочить голову другим, но меня ты не проведешь. Я как-то покопался на досуге в твоей родословной. Отец твой был дворянин, офицер царской армии, погиб в Первую мировую в сражении с турками под Мердеником, а мать твоя — чистокровная княжна из древнего рода Багратидов, среди которых, к твоему сведению, были даже армянские цари.

— Ты что несешь? — сразу вспылил Вазген. — Моя мать — простая учительница в школе, а отца я и вовсе не видел.