Слепая зона - Ольга Вечная

Качаю головой.

Мама смотрит через меня и сообщает уже Москве:

— Так и знала. Совсем не следит за питанием.

Оглядываюсь и замечаю, как девица расплывается в такой широкой и счастливой улыбке, что понимаю мгновенно: это конец. Краш неизбежен.

Глаза, которые можно было бы назвать красивыми, вспыхивают мстительным удовольствием.

— Да, Платон Игоревич питается как попало, — заполняет комнату змеиное шипение, — обеды пропускает только так. Одни булки в рационе. — Москва кивает на комод, куда лично приперла маффины.

Мама меняется в лице:

— Тебе нельзя глютен в таких количествах, Платош, с ума сошел? Он у тебя не усваивается.

По кабинету проносятся смешки, но это вообще ерунда по сравнению с лживым сочувствием на лице Одинцовой.

Этого она не забудет никогда. И меня мгновенно швыряет во фрустрацию.

Злость и бессилие веревками крутят грудную клетку, давят.

Машинально бросаю быстрый взгляд в сторону Элины, дабы оценить масштаб ущерба, и одновременно пытаюсь побороть озноб. Тело вспыхивает, словно от стыда, хотя именно стыд я никогда не ощущаю. Люди ошибаются — это нормально, моя мама борется с зависимостью, и я ею горжусь.

Фрустрация усиливается, когда Москва отвечает:

— Вот оно что, буду знать. Руководителя проекта нужно беречь, он у нас один такой замечательный.

— Мам, ты уже много сказала, пойдем-ка выпьем кофе, — очухиваюсь и возвращаю ситуацию под свой контроль.

Но поздно. Меня похвалили, и это тот камень, о который мы спотыкаемся всю мою жизнь.

— А вы знаете, да. Когда Платон еще в первом классе учился, его учительница Ева Сергеевна, прекрасная женщина, говорила много раз. Не при всех, разумеется… — Мама понижает голос и продолжает заговорщически: — Бывало, после собрания отведет в сторонку и рассказывает, что Платоша такой один и что у него большое будущее. Двадцать лет стажа, и первый ребенок, настолько уникальный. Чудо.

Элина кивает с таким усердным пониманием, что из фрустрации меня закидывает в океан ледяного смирения.

Планы свои и грязные фантазии о ножках под розовой юбкой закапываю, фигурально выражаясь, на глубину земного ядра, чтобы расплавились к херам собачьим. Что хотел — больше не имеет значения.

Проехали.

Просто принимаю к сведению — здесь все. Ничего не светит. Ни губ пухлых, ни смеха искреннего, ни малейшего шанса на секс.

На повороте сорвался с трассы — и вдребезги. После столь широкой рекламной кампании от матери, залезть под юбку к девчонке нереально. Какое там под юбку, уважение придется с нуля взращивать. Пилот я опытный, давно в курсе: после такого краша в гонку не возвращаются.

Быстро сглаживаю:

— Она это говорила всем родителям.

— Неправда! Не слушайте его, Платон особенный. Вы знали, что он дважды перепрыгивал через класс? Уником, говорю же.

— Обычно я рассказываю о таком при первом знакомстве, а тут, мам, что-то не успел.

Осекшись, она закрывает рот рукой. И я жалею, что сорвался.

— Не знала, но догадывалась, — как ни в чем не бывало издевается Москва.

И даже сейчас она мне интересна, даже когда уже стало поздно. Дурной знак.

— Я Элина, работаю в команде Платона Игоревича.

— Людмила Михайловна. Так это вас прислали в помощь? О, поняла, Платон много о вас рассказывал.

Закрываю глаза. Пиз-дец.

— Да неужели? — ахает якобы заинтригованная Элина. Протягивает руку, которую мама охотно пожимает. — Интересно, что же? Вы меня смутили. Не думала, что Платон Игоревич меня обсуждает. Да еще и с мамой!

Мама пытается присесть и продолжить приятную беседу. Тогда говорю чуть резче:

— Мне нужно работать.

Возникает необъяснимое раздражение, сродни тому, когда я увидел Москву в кладовке.

Собирался сегодня после работы предложить посмотреть пару вариантов машины для нее, съездили бы вместе. Элина просила Егора, но он занят. Я отобрал несколько, они в закладках.

По плану было поболтать, познакомиться ближе.

— Он со мной все обсуждает, — хвастается мама, обернувшись на полпути к выходу. — Вообще, у меня есть теория, почему Платон родился одаренным. Во время беременности я сидела на кое-какой диете. А почему фикус стоит здесь? — вдруг спрашивает она и снова останавливается.

— Это ваш? — подскакивает Элина. — На столе Платона Игоревича он совсем не получал света, я взяла его к себе, ближе к подоконнику.

Мама оценивает количество света, падающего на мой стол, и, видимо, собирается это прокомментировать, но мне все же удается вывести ее из кабинета в коридор.

— Я вырастила фикус для тебя, чтобы ты дышал кислородом и твои глаза отдыхали. А не для непонятной девицы. Платон, я читала статью о том, что происходит с глазами, когда они часами без отдыха...

— Я заберу фикус, хорошо. Пойдем. Расскажи лучше, ты созванивалась с врачом? Тебе поменяли таблетки?

— Дозировку. Ой... — Она испуганно прикрывает рот ладонью: — Я наговорила лишнего? Тебе за меня стыдно?

Раздражение смывает уже настоящим стыдом. Маме непросто, и она борется. Она молодец.

Что подумает Москва — пофиг. Просто пофиг. Не имеет значения. Она вообще скоро уберется отсюда. Платить больше я не могу при всем желании, денег нет вообще, а на столь жалкие гроши ей физически не выжить.

— Нисколько. Я потому и спросил, что будто нет побочек.

Мама кивает:

— Мне спокойно на них. Легко-легко, хочется общаться, дружить. Наверное, это перебор. Не со всеми нужно дружить.

Мы заходим в лифт, спускаемся вниз. Она вздыхает, и я приобнимаю ее тепло. Мама улыбается:

— Так-то лучше. Заедешь сегодня?

— Пока не знаю. Еду ведь ты привезла, повода нет, — шучу.

— Заберу сейчас обратно.

Я усмехаюсь.

— Ты помнишь, что никакого алкоголя? Нельзя мешать с таблетками. Даже глоток вина.

Она качает головой.

— Давай не будем меняться местами, в нашей команде я мать, а ты сын. Не наоборот. И ничто в мире этого не изменит.

— Давай не будем. Но тогда отвечай за свои слова.

Она смотрит на меня ласково, треплет быстро по щеке. Уворачиваюсь, двери разъезжаются, и мы выходим.

— Последние три года я пила только ликер, так будет и впредь. Когда ты мне его вернешь, сама покупать не буду. Я всего лишь один раз сорвалась, не волнуйся, Платон. Мама просто сорвалась, она в порядке.

— Хорошо.

Пока