Неистовые. Из огня да в полымя - Алиса Перова

— Семнадцать недавно стукнуло. Вступает в силу пацан, — Генка со странной улыбкой сканирует приближающегося к нам Реми. — Кстати, наследник целой империи, а языков знает больше, чем я букв.

— И к-к чему ты мне это г-говоришь? — я с подозрением покосилась на Генку. — Как будто с-сватаешь.

— Ещё чего! Сочувствую, — он улыбнулся, — нелегко парню с таким багажом. У него же с детства мозг не отдыхает.

А тем временем мегамозг уже вырос перед нами.

— Стефани, я прошу меня прощать, — Реми разулыбался, приложив ладони к груди. — Я должен… как это по-русськи?.. Делать так, чтобы не обидно…

О, Господи, и этот человек посмел критиковать мой французский! Пусть сам вспоминает, как это по-русски, я даже не собираюсь ему помогать.

— Хочешь реабилитироваться, мелкий? — великодушно подсказывает Гена, а мне всё меньше нравится его настроение. Какое-то оно неправильное — обманчиво спокойное. И он даже не замечает, как сжимаются его пальцы на моей талии.

— Да-а! Спасибо, Гена! — обрадовался юный полиглот. — Репиле… а-а!.. Хер с ним! Да?

— Да, — Генка покладисто согласился. — Даже не ломай язык, мы всё поняли.

— Хорошо, — кивнул Реми и обратился ко мне: — Стефани, ты хотеть… хотела смотреть «Крепость»…

— О как! — многозначительно вставил Генка.

— Что? Какую к-крепость? — я перевела на него непонимающий взгляд, и мой Гена, раскинув огромные ручищи в стороны, охотно пояснил:

— А вот эту всю многоэтажную красоту.

— Да, — согласно кивнул Реми, — а я всё это буду показать Стефани. Это можно?

— Ну а как же! Если Стефания хотеть, то я, конечно, разрешить.

— Да ничего я не х-хотела! — мой возмущенный протест получился громким и нервным, а Генка очень нехорошо сощурился и напомнил:

— Уже забыла, малышка? Ты ведь сама говорила.

— Это я тебе г-говорила! — я с силой ткнула его пальцем в грудь.

— А-а… ну, наверное, Реми тоже услышал… или как-то сам догадался. Он вообще у нас сообразительный малый.

И что это значит? К чему этот сарказм? Или он хочет сказать, что я обманываю? Я посмотрела Генке в глаза, но он отвёл взгляд. А мне вдруг стало так обидно за это недоверие и его странный тон. Только я не собираюсь оправдываться при всех за то, чего не делала. А я не просила Реми проводить со мной экскурсию по пентхаусу. Этот придурок еще бы Париж сюда приплёл! Оба придурки!

— Я тебе покажу, как это… на крыше, — с энтузиазмом обещает придурок-младший.

— Звучит интригующе! — скалится старший.

А у меня просто дикое желание послать их обоих и уехать домой, но вместо этого я растягиваю на лице улыбку и собираю весь свой яд:

— Какая п-прелесть! Я уже п-просто мечтаю узнать, как там… на крыше. А ты, Гена?

— Я догоню.

Покидая гостиную, я успела заметить, как рядом с моим Генкой материализовалась Диана и цепко схватила его под руку. И, поднимаясь по широкой мраморной лестнице вместе с Реми, я совершенно не слышу, о чём он говорит, и каждую секунду хочу оглянуться, чтобы узнать, следует ли за нами Генка. Или ему приятнее в компании демоницы?

Да почему?!. В какой момент всё пошло так криво? Я ведь не сделала ничего плохого, не давала повода для ревности. Это же слон из мухи! Пожар на пустом месте! Да это ерунда какая-то! Ой, дура, ну зачем я ляпнула про эту дурацкую крышу? А Генка нормальный? Зачем он так?..

Я ведь призналась, что хочу быть с ним, я даже уйти предлагала…

Ох! А может именно этого он и испугался?

Но он ведь тоже сказал, что хочет быть со мной... Или я всё неправильно поняла?

Ощутив прикосновение к руке, я поднимаю глаза на Реми.

— Tu ne m'écoutes pas? À quoi penses-tu? (Ты меня не слушаешь? О чём ты думаешь?)

— Здесь тоже очень красиво, — я окидываю равнодушным взглядом незнакомую комнату.

Господи, как же это сложно — вот так чувствовать! Ну почему нельзя отмотать всё назад? Пусть хоть на лютый мороз, но чтобы только вдвоём. А если Генке это не надо, то почему он просто не может сказать всё, как есть? Зачем эти злые намёки и подозрения? Мы ведь взрослые люди, так почему же мы не умеем общаться? Зачем нужно ранить друг друга?

В лицо вдруг пахнуло холодным воздухом, а мне на плечи опустилось что-то мягкое. От неожиданности я вздрогнула и резко обернулась, а Реми тихо рассмеялся.

— N'ayez pas peur, c'est juste un plaid. (Не бойся, это всего лишь плед.)

Оглядевшись по сторонам, я обнаружила, что мы находимся на просторной террасе, а ниже под нами простирается крыша. Да, плед здесь очень кстати. Поёжившись от холода, я укуталась в него плотнее.

— C'est beau ici, hein? Est-ce que ça te plaît? (Здесь красиво, да? Тебе нравится?)

— Шумно очень, — я принципиально не перехожу на французский.

Даже здесь, на высоте двадцать шестого этажа, я слышу, как людям хорошо и весело этой ночью. И мне вдруг захотелось развернуться и помчаться назад — броситься Генке на шею, сказать, что люблю его и попросить прощения за всё недопонятое между нами. И если в этом наше спасение, то плевать мне на гордость. От неё только холод и боль.

— Tu vois ça? (Ты это видишь?)

С крыши напротив в небо взметнулись искры и высоко над нами взорвались сотнями разноцветных звёзд. Запрокинув голову, я смотрю, как растворяются в небе огоньки… их жизнь такая же яркая и короткая, как наш с Генкой новогодний роман.

И вдруг перед глазами очень близко возникло лицо Реми, а его губы накрыли мои.

Закутанная в плед и зажатая в его руках, я отклоняюсь, а этот одуревший пастух пытается впихнуть свой наглый язык в мой рот. Я ловлю его язык и стискиваю зубы, а в следующий миг уже свободна, и даже шипящее ругательство на английском не оскорбляет мой слух. Я ошарашена и зла!

— Ты совсем б-больной? Я н-не разрешала…

— Tu crois que j'ai besoin d'une autorisation? (А думаешь, мне на это нужно разрешение?) — Реми рассмеялся.

Он серьёзно не понимает, о чём речь?

— Нет, я думаю, что ты оскорбляешь своих г-гостей! Ты за что-то мстишь Гене? Ты ведь з-знаешь, что