Пленница судьбы - Элиан Вайс

скользили по шелку туда-обратно, туда-обратно. Медленно, мучительно, соблазнительно. Он очерчивал контуры ее плоти, припухшей и ставшей вдруг невероятно чувствительной. Каждое движение его подушечек пальцев отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, заставляя внутренние мышцы сжиматься в томительной пустоте.

— Ты хотела внимания, — прошептал он, и его низкий, вибрирующий голос проникал, казалось, под кожу, резонируя с биением ее сердца. — Ты хотела быть в центре. Получи.

Одним неуловимым движением он отодвинул влажную ткань в сторону и коснулся ее пальцем — голым, обжигающе горячим, без всяких преград.

Ария судорожно вздохнула и замерла, чувствуя, как ее предательское тело откликается на этот зов против воли, против разума, против всей ее ненависти. Кровь прилила к щекам так, что они запылали; грудь под глубоким декольте заходила ходуном от частого, рваного дыхания; живот напрягся, а там, внизу, где его палец выписывал медленные, сводящие с ума круги, все сжалось в тугой узел предвкушения.

— Перестань, — выдохнула она. Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ. Получилось как мольба.

— Нет, — он улыбнулся. Она не видела его лица, но чувствовала это движение губ у своего виска, эту насмешливую, жестокую улыбку собственника. — Ты хотела играть. Мы играем. Только правила здесь устанавливаю я. А ты сидишь, улыбаешься и получаешь удовольствие.

В зале продолжался прием. Жизнь не остановилась. Посол что-то монотонно вещал о северных торговых путях, о пошлинах на зерно. Ария не слышала ни слова. Звуки доносились до нее, как сквозь толщу воды — далекий, искаженный гул. Весь мир сузился до одного-единственного ощущения: ритмичного движения его пальца внутри нее. Он проник внутрь — медленно, неумолимо, заполняя собой пустоту, и начал двигаться. Не быстро, не грубо. Ритмично, с безжалостным знанием женского тела, находя те самые точки, те скрытые пружины, прикосновение к которым заставляло ее выгибаться навстречу его ладони.

Она вцепилась в подлокотники трона с такой силой, что ногти царапали черное дерево. Лицо горело — от стыда, от невыносимого, животного желания, от унижения. Все эти люди смотрели на нее и не видели, что творится под платьем. Они видели только бледную девушку на коленях у Темного Короля — наконец-то покорную, смирившуюся, побежденную его волей. Трофей.

Ни одна живая душа в этом зале не знала, что внутри нее бушует война. Что она из последних сил борется с собой, чтобы не застонать в голос. Никто не знал, что его пальцы, двигающиеся внутри ее сжимающейся, горячей плоти, заставляют забыть, где она находится, кто она и зачем сюда пришла. Никто не знал, что она на грани — на самом тонком, звенящем волоске от того, чтобы потерять контроль и рассыпаться на осколки прямо здесь, на глазах у иностранной делегации.

— Тебе нравится, — прошептал он. В его голосе не было вопроса, только удовлетворение ученого, подтвердившего гипотезу. — Тебе нравится, что они смотрят. Что ты — центр их вселенной в этот момент. Что они не знают наверняка, но догадываются, представляют себе то же, что делаю я. Тебе нравится быть моей, и чтобы все это видели.

— Нет, — выдохнула Ария, мотнув головой. Но в тот же миг ее бедра предательски, едва заметно, двинулись навстречу его руке, и он это почувствовал. Усмехнулся.

— Лжешь, — он добавил второй палец, растягивая ее, заполняя до предела, и Ария снова закусила губу, чувствуя на языке соленый, металлический вкус крови. — Ты влажная. Ты горячая и тугая. Ты готова. Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь, на этом троне, при всех этих напыщенных ничтожествах.

— Нет… — прошептала она, но это было жалкое, беспомощное отрицание, в которое она сама не верила.

— Да, — он ускорил темп. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и большой палец нашел ту самую, самую чувствительную точку снаружи, надавив на нее с безжалостной точностью. Ария почувствовала, как внутри нее, в самом низу живота, затягивается тугой, горячий узел. Тот самый, который она научилась распознавать за эти дни. Узел, который означал только одно: еще несколько движений — и ее выгнет дугой, сорвет в бездну удовольствия, и ей будет плевать, смотрит на нее весь мир или только он один.

— Не здесь, — попросила она. На этот раз в ее голосе звучало неподдельное отчаяние. — Пожалуйста, Даркейн, не здесь.

— Пожалуйста? — его пальцы замерли. Полностью. Внутри все сжалось от чудовищного, почти болезненного разочарования. Ария чуть не закричала от пустоты, от того, что ее оставили на самом краю. — Ты просишь меня?

— Пожалуйста, — повторила она, готовая на все, на любые условия, лишь бы он не останавливался. Лишь бы довел это до конца. Лишь бы не оставил ее в этом подвешенном состоянии, как в прошлый раз, когда она полночи металась по постели, сгорая от неутоленного жара.

— Хорошо, — он медленно убрал руку. Ария почувствовала, как ее покидает его тепло, как внутри нее образуется зияющая, ноющая пустота, превращающаяся в тупую боль. — Но не здесь. Здесь ты будешь сидеть и улыбаться, как будто слушаешь о ценах на пшеницу. А вечером — вечером ты придешь ко мне сама. На своих ногах. По своей воле. И мы закончим то, что начали.

Он аккуратно поправил подол ее платья, одернул шелк, закрывая то, что было так бесстыдно открыто. Ария сидела на его коленях, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках, а между ног все пульсирует, горит и требует продолжения.

— Ты чудовище, — прошептала она, не разжимая губ, не глядя на него.

— Я уже слышал, — ответил он равнодушно. Его ладонь снова легла на ее бедро, но теперь просто лежала, тяжелая, горячая, напоминая о себе каждым миллиметром соприкосновения.

Остаток приема длился вечность. Нет, две вечности.

Ария сидела на коленях у короля, как живой манекен. Она растягивала губы в улыбке, кивала послам в такт их речам, делала вид, что слушает о проблемах судоходства. А внутри нее все горело. Пульсировало. Требовало. Ткань белья, все еще влажная, неприятно холодила разгоряченную плоть, напоминая о том, что произошло и о том, что было безжалостно прервано.

Его пальцы на ее бедре не двигались — просто лежали. Но это прикосновение жгло сильнее огня. Она чувствовала каждый изгиб его ладони, тепло его кожи через тонкий шелк. Это было хуже любой пытки — быть так близко и не иметь возможности ни отстраниться, ни придвинуться ближе.

Она ненавидела его. Всей душой, каждой клеточкой своего измученного тела. Ненавидела за то, что он делал с ней. Ненавидела за то, что ее тело, вопреки разуму, откликалось на каждое его движение. Ненавидела за то, что она уже считала минуты до вечера.