Небо любви - Людмила Маркова

«А ведь когда мы приходили в «Аэрофлот», — вспоминал Клисов, — нам рисовали радужные перспективы, дескать, уже в сорок пять лет женщины могут спокойно прожить на льготную пенсию и при желании где-нибудь еще и подрабатывать. А полные сил мужчины в пятьдесят, получая эту пенсию, способны устроиться на хорошую работу и жить припеваючи, обеспечивая семью. Где вы, наши планы и надежды? Растаяли, как прошлогодний снег. Да разве остались бы эти пятидесятилетние «девчонки» и «мальчишки» летать при том статусе, который имеет сейчас бортпроводник, если бы им была назначена достойная пенсия!»

— Лика, а ты как ко всему этому относишься? Я имею в виду фэйс-контроль, — полюбопытствовал Миша.

— Я думаю, что комиссия нужна, хотя бы для того, чтобы подстегнуть тех, кто слишком расслабился, считая нашу работу чересчур простой. А кому-то и вовсе следует подумать, оставаться в «Аэрофлоте» или уходить. Ведь не секрет, что у некоторых наших коллег наблюдаются признаки старческого маразма — излишняя нервозность, нетерпимость не только друг к другу, но и к пассажирам. На ровном месте у них возникают конфликты. Они способны только усложнять то, что просто, а пора бы научиться упрощать то, что сложно. Хотя, конечно, надо копать глубже. Как жить, вернее, как прожить — вот какой вопрос стоит сейчас перед нами?

— А я считаю, — заявил случайно оказавшийся рядом Игорь Иванов с симпатичными черными усиками, которого не вызывали на фэйс-контроль, поскольку ему еще не было пятидесяти лет, — если уж это так необходимо, то всех надо вызывать на такую комиссию. И решать для бортпроводников всех возрастов — полностью сохранить личный вклад или частично. Не надо устраивать возрастную дискриминацию. Ну почему только пятидесятилетние бортпроводники должны налетать пятьсот пятьдесят часов в год? А остальные могут и не напрягаться? Или устраивайте фэйс-контроль для каждого, или издайте приказ о возрастном цензе, при достижении которого бортпроводник обязан уволиться из «Аэрофлота». Зачем же создавать для заслуженных ветеранов такие условия, при которых они просто вынуждены увольняться.

— Спасибо, друг, за солидарность, — пожал ему руку Мишка Клисов.

— Девчонки, — с почти незаметной иронией обратился Димка Цветков к группе стерильно начищенных бортпроводниц, серьезно подготовившихся к предстоящей комиссии. — Вот вы сейчас выглядите просто блестяще, так почему на рейс вы не всегда такими приходите?

— Потому что женщина все время выглядит по-разному, — услышал он ответ от одной из самых заслуженных стюардесс, — в зависимости от того, как она спала и какое у нее настроение. А если принимать во внимание наш возраст, то существует масса факторов, от которых зависит наша внешность.

— Ты имеешь в виду дорогую качественную косметику? — спросил Димка, уже жалея, что не сдержался и высказал свое «фи».

— И это тоже. Знаешь, если у стюардессы воруют сумочку, то самое дорогое в ней — косметичка с содержимым. В командировки мы летаем теперь редко, да и суточные у нас, сам знаешь, смешные. Порой стоишь перед дилеммой, на что потратить скопленные деньги, то ли на детей или внуков, то ли на помаду, духи и прочие аксессуары, необходимые для нашей работы. И больничный я беру в исключительных случаях, когда мне очень плохо, а не когда я просто устала. Я одна работаю в семье.

— Не обижайтесь, девчонки, — мягко сказал Димка. — Все мы здесь сейчас служим не от хорошей жизни. Энтузиастов, влюбленных в свою работу, остается все меньше и меньше. Вот я когда-то был молод и красив, и безумно любил то, чем занимался. Теперь я только красив. И если честно, то на месте молодых, я ушел бы в иностранную авиакомпанию, там и уважения к бортпроводнику больше и зарплата выше. Не знаю, правда это или нет, но говорят наши коллеги в «Эр-Франс» получают восемь тысяч евро в месяц.

— Я не знаю, как в «Эр-Франс», а в корейской компании, где работает моя дочь, платят по четыре тысячи долларов в месяц, — встряла в разговор Любаша, с красивым русским лицом и большими голубыми глазами. — Я считаю, это очень приличный заработок. Ни в какое сравнение с нашим.

— Привет, ребятишки, меняю чувство юмора на повод для смеха, — подошел к оживленной группе Роман Морозов.

— О, привет, привет, страна знает своих героев в лицо. А ты выглядишь молодцом! — воскликнул Клисов, обнимая коллегу. — Ты на больничном?

— Нет, на комиссию пришел.

— Ты, на комиссию?! — возмутилась ширококостная Тома. — И тебя еще считают возможным обсуждать?!

— Любой из вас поступил бы в аварийной ситуации так же, как и я. Это просто рабочий момент, — абсолютно искренне возразил Роман. — А вот Юльку Стасову следовало бы наградить если не медалью, то хотя бы грамотой.

— Так она же в больнице лежит, — удивилась Ирина Кудасова.

— А что ей больница? Если она что-то задумает, то все препятствия снесет на своем пути. Она сбежала из больницы в другую, где находился весь наш экипаж, и отдала значительную часть своей кожи для Нелли.

— Вот это Юлька, я не ожидал от нее! — с восхищением воскликнул Клисов. — Раньше она мне просто нравилась, как хорошенькая женщина, а теперь я ее жутко зауважал.

— Извините, я на секундочку отвлекусь, — сказал Роман, вытаскивая из кармана надрывающийся мобильник. — Что готовить? Что хочешь, Оленька. Из твоих рук все вкусно. Борщ? Хорошо, приготовь борщ. До встречи, родная.

— Ром, скажи, только честно, у тебя не возникло мысли уйти с работы после всего этого ужаса? — спросила Тома, глядя на Романа, как на пришельца из космоса.

— Нет, не возникло. Я только одно понял — для меня летать, как дышать. «И быть живым, живым и только, живым и только до конца». И никакие комиссии не могут испортить моего настроения, — заявил Ромка, ощущая себя в этой жизни нужным, значительным и любимым.