Прими день грядущий - Сьюзен Виггз

– Вам очень нужна работа?

– У меня жена и шестеро детей, мадам.

При этих словах лицо Женевьевы озарилось смелой улыбкой. По дороге к конторе Виллинхэма они уже успели заключить друг с другом соглашение о сотрудничестве. Женевьева честно и откровенно объяснила Гринлифу, что не сможет много платить ему, но готова разделить с ним полученный доход. Кроме того, если переделать в дом амбар на ферме, жена, четыре сына и две дочери Джошуа будут иметь крышу над головой.

Джошуа Гринлиф обстоятельно знакомил Женевьеву со своей семьей, а девушка, в свою очередь, внимательно слушала его пояснения и старалась все запомнить. Вот жена Гринлифа – Мимси, полная жизнерадостная женщина, с улыбкой такой ширины, как залив Чиспик. Старший сын Калвин, юноша лет восемнадцати, высокий и худой, как отец, с такими же проницательными глазами. Он единственный в этой семье не улыбался, а, напротив, разглядывал Женевьеву с долей враждебного скептицизма. Трое младших мальчиков – Куртис, Филипп и Юстис – выглядели довольно озорными, но поприветствовали даму весьма благовоспитанно. Девочки – Каролина и Роза – рассматривали Женевьеву, не скрывая любопытства, готовые забросать отца вопросами, как только она уйдет.

После того как Джошуа вкратце передал семье план Женевьевы, Калвин недовольно хмыкнул и отвернулся.

– Опять рабы, – мрачно сказал он. – Только на этот раз нас покупают не на аукционе.

– Я предлагаю совсем другое, – твердо возразила Женевьева. – Я предлагаю партнерство, Калвин. Мы с твоим отцом будем равны во всем.

– Значит, мы будем вместе голодать, – съязвил юноша.

– Нет, мы вместе разбогатеем, – настаивала Женевьева.

– Я думаю, именно так оно и будет, – вставил Джошуа.

Услышав это, Мимси Гринлиф расплакалась. Женевьева тоже с трудом сдержала слезы, слезы облегчения. Она чувствовала себя счастливой: после нескольких месяцев одиночества, проведенных на ферме в работе и размышлениях о том, как бы хоть немного ослабить тиски нищеты, ее жизнь внезапно наполнилась людьми, планами и надеждами.

Дэнсез Медоу была маленькой деревушкой, расположившейся между Ривани и Дэнсез-Крик и огороженной с запада Голубыми горами. На ее единственной немощеной и утыканной пеньками от срубленных деревьев улице стояло всего несколько зданий, которые, несмотря на пыль, выглядели довольно опрятно.

Гордостью деревушки считалась таверна, носившая величественное название «Доспехи короля». Впрочем, этим и исчерпывались ее достоинства. Изнутри таверна выглядела очень неприглядно: плохо оштукатуренные стены из грубо отесанных бревен, вечно грязный пол; всю мебель составляли колченогие столы, окружавшие очаг в центре комнаты, да такие же кривые табуретки.

Несколько посетителей, стоя у дверей заведения, с интересом наблюдали за тем, что происходило на грузовой пристани. Услышав имя Женевьевы, Рурк подошел к компании.

– Послушайте-ка, – размахивая кружкой пива, разглагольствовал Элк Харпер. – Вдова Калпепер где-то сумела раздобыть себе рабов.

Бросив взгляд через дорогу, Рурк заметил на пристани Женевьеву, которая наблюдала, как разгружается лодка Лютера Квейда.

– Да, к тому же там куча детей, – поддержал разговор трактирщик Саймон Грей.

В это время к ним, запыхавшись, подбежал сын Элка Халпера, Вилли.

– Это не рабы, – поделился он своими сведениями. – Я сам слышал, как миссис Калпепер говорила, что они – деловые партнеры и собираются вместе выращивать табак.

Зеваки даже раскрыли от изумления рты, что весьма позабавило Рурка. Он знал, что многие в деревушке смотрели на Дженни с любопытством и немалой долей обиды: с самого начала девушка ясно дала понять, что вполне счастлива одна, без мужчины.

Рурк совершенно не удивился, узнав о планах Женевьевы. Это было вполне в ее духе – с головой окунуться в предприятие настолько дерзкое, что оно могло даже оказаться успешным.

– Табак? – задумчиво протянул Элк, который любил выдавать себя за философа, чтобы как-то оправдать свое нежелание работать. Однако в деревне все знали, что он – просто пьяница и готов выпить по любому поводу. – Что может знать о табаке зеленая девчонка из Лондона?

Остальные согласно закивали и засмеялись.

– Лето ее уничтожит, – уверенно заявил Саймон. – Может быть, тогда она не станет с таким презрением относиться к мужчинам.

Рурк знал, что Саймон очень неравнодушен к Женевьеве, и неожиданно предложил:

– Хочешь пари, Саймон?

– Да, черт возьми, – рассмеялся трактирщик и почесал затылок. – Если ты настолько глуп, чтобы поручиться за нее, ставлю три к одному, что она даже не увидит урожая.

Рурк поднял кружку.

– Идет, – согласился он и выпил за здоровье Дженни.

Эми сидела на низеньком стульчике, который вырубил для нее из небольшого пенька Сет Паркер. Она называла его своим стулом для прополки. Изобилие вокруг трав и цветов постоянно взывало к ее заботливым и неутомимым рукам.

Сет вынес из дома еще две табуретки, чтобы Эми с подругами могла погреться на теплом осеннем солнышке.

Женевьева сделала глоток чая и сразу почувствовала его богатый аромат.

– Какая прелесть, – похвалила она. – Что это?

– Малина, живокость, лавр, – ответила Эми. – Сет не потерпит ни единого листика английского чая в нашем доме.

– И Рурк тоже, – поддержала разговор Пруденс. – Он очень сочувствует бостонцам и выступает против уплаты налога, – она отставила свою чашку с легкой гримасой отвращения и, заговорщицки наклонившись, призналась: – Но я все-таки запасла хорошего английского чая. Правда, это довольно дорого, но Рурк ничего не знает об этом.

Женевьева и Эми молча переглянулись. Эми тут же поднялась, извинившись, и отправилась проверить, как печется хлеб. Женевьева же постаралась выбросить из головы разговор о чае и стала смотреть на линию Голубых гор на западе.

– Как здесь красиво. Правда, Пру?

Пруденс неопределенно пожала плечами.

– Если дикое может быть красивым, то – да, – заметив выражение лица Женевьевы, она грустно добавила: – Я знаю, что разочаровываю тебя, Женевьева, но я просто не могу быть здесь счастливой.

– Но почему, Пруденс? У тебя прекрасный дом, и муж обращается с тобой как с королевой…

– Я знаю, – с несвойственной ей горячностью перебила Пруденс. – Но мы с тобой находимся в разном положении. Когда ты уехала из Лондона, ты там ничего не оставила, – она опустила глаза. – Я же покинула единственное, что мне еще дорого.

– Эдмунда Бримсби, – сухо добавила Женевьева.

– Я любила его. И люблю по-прежнему.

Женевьева с трудом сдержалась, чтобы не выругаться.