Наследство Пенмаров - Сьюзан Ховач

Джонас, конечно, больше не появлялся в Пенмаррике после тех ужасных июльских выходных, и в конце концов Ребекка письмом уведомила Филипа о том, что передумала отсылать ребенка в интернат. Это было наиглупейшее решение, потому что лишало Джонаса возможности получить приличное образование, но я дал себе слово не вмешиваться. Я получил то, что хотел, до Джонаса мне больше не было дела.

Это обстоятельство не прибавляло мне желания общаться с Ребеккой. Если бы она пригласила меня в гости, я бы, не задумываясь, поехал на ферму Деверол, но она не предпринимала никаких шагов в этом направлении, и вскоре услышав, что она взяла на летние каникулы жильца, школьного учителя из Мидлсекса, я решил, что она больше не будет пытаться возобновить наши отношения. Видимо, моя реакция на ее обвинения в адрес Филипа оттолкнула от меня Ребекку; она искала у меня сочувствия, но не получила. Словно из желания отомстить, она меня игнорировала и сосредоточила все свое внимание на учителе из Мидлсекса.

После того как мы расстались, она начала брать жильцов на лето, и я часто задумывался о характере ее отношений с мужчинами, которых она поселяла на ферме, чтобы увеличить свой доход. Первому жильцу, писателю из Лондона, было далеко за шестьдесят, и поэтому он вряд ли привлек ее внимание, но этому учителю было не больше сорока и он не был непривлекателен. Я относился к нему с подозрением. Никто их не разделял, но ведь никто и не знал Ребекку так же хорошо, как я. Я знал, что, несмотря на то, что она утверждала противоположное, у нее были здоровые сексуальные аппетиты, и мне было сложно поверить, что у нее не было любовника со времени нашей последней встречи более двух лет назад. После осени 1934 года у нее появилось больше свободы; ее дядя Джаред, который всегда зорко следил за личной жизнью племянницы, в сентябре умер и после отпевания в церкви Уеслин, которую посещал почти пятьдесят лет, был похоронен вместе со своими предками во дворе зилланской церкви. Мы все ходили на его похороны. Его очень уважали в приходах Морва, Зиллан и Сент-Джаст и искренне оплакивали люди изо всех слоев общества. Главным плакальщиком был Саймон-Питер, а с ним была не только его жена, которую он только что перевез в особняк Ползиллан, но и другие Треарны из Хелстона. Среди более скромных посетителей были восемь дочерей покойного, но хотя Чарити плакала громче всех, когда гроб отца опускали в землю, никто из ее родственников не дал ей понять, что они теперь станут с ней общаться.

— Потаскуха! — прорычала мисс Хоуп Рослин, старшая из трех сестер, старых дев.

— Шлюха! — презрительно усмехнулась мисс Пруденс.

— Сука! — грубо добавила мисс Грейс.

— А вы — злые старые девы! — закричала Чарити. — У меня, по крайней мере, есть муж — самый лучший джентльмен на всем свете! — Она кинулась на грудь Уильяму и жалобно заплакала ему в рубашку.

Уильям нашел очень хитроумный выход из неловкой ситуации, произнеся с невероятной важностью:

— Пойдем, дорогая, не будем заставлять шофера ждать. Пора возвращаться в Карнфорт-Холл. — А враждебно настроенным Рослинам он просто сказал: — Ваши дурные манеры извиняет только горе, иначе я бы не спустил вам такое презрительное отношение к моей жене. До свидания. — И, повернувшись к ним спиной, он медленно пошел к воротам, а Чарити тяжело повисла у него на руке.

Тогда я впервые услышал, что он называет Чарити женой. С тех пор как восемь лет назад она затащила его в бюро регистрации, он старался не упоминать лишний раз, что женат, но после похорон Джареда Рослина все переменилось. На самом деле он был счастлив в браке и теперь не стеснялся в этом признаться. Когда он в тот день уходил с церковного двора, я даже позавидовал его счастью, желая, чтобы и меня жена любила бы так же, как Чарити его.

Но у меня никого не было. Мы с Фелисити по-прежнему оставались друзьями, но я знал, что нашему браку пришел конец и что мне следует заняться разводом, чтобы иметь возможность жениться снова, как только я захочу. И все же мысль о разводе меня печалила; я медлил, постоянно откладывая его, пока наконец в начале 1935 года, обсудив ситуацию с Фелисити, не согласился совершить прелюбодеяние в одной тихой гостинице, известной ее детективу. Фелисити во всей этой истории повела себя очень разумно:

— В конце концов, — сказала она, — теперь, когда папочка наполовину сократил мое содержание и я даже не могу позволить себе давать тебе деньги, какой нам смысл сохранять брак?

Но я расстроился так, что, когда пришло время совершать прелюбодеяние, не смог воспользоваться уединением гостиничного номера, я просто сидел на краю кровати и бесконечно курил. Это была чрезвычайно угнетающая и грязная ситуация.

— Но ведь мы останемся друзьями, правда? — спросил я потом Фелисити несчастным голосом. — Мы ведь по-прежнему будем время от времени видеться?

— Конечно! — отвечала она. — Почему бы и нет? Я ничуть не обиделась.

— Но я так часто вел себя плохо по отношению к тебе…

— Ерунда! — сказала Фелисити. — Мы весело проводили время, и я ничуть об этом не жалею. Ты только подумай: если бы ты на мне не женился, то не женился бы никто! Надо быть благодарной судьбе, я так считаю. Не кори себя и не сокрушайся, а то я сама зарыдаю. Давай лучше съездим в «Метрополь» поужинать и выпьем бутылочку шампанского! Никакого сожаления! Никаких рыданий друг у друга на плече! Пойдем лучше напьемся и прекрасно проведем время!

Так мы и сделали. Но к концу вечера нас невольно охватили сентиментальные чувства и Фелисити даже поплакала; она сказала, что все время меня любила, но думала, что единственный способ меня удержать — это давать мне столько свободы, сколько мне хотелось.

— Может быть, все было бы по-другому, если бы у меня был ребенок, — сказала она. — Я все надеялась, но потом пошла к гинекологу… Нет, я тебе не говорила. Почему? Не знаю. Наверное, ты в то время был так занят Ребеккой, что меня совсем не замечал… Но теперь уже все равно. Мы друг другу не подходим, я это хорошо понимаю, и развестись гораздо разумнее.

И все же, даже когда в августе 1935 года Фелисити получила документ о разводе, я понял, что нет никого, на ком бы я хотел жениться. Моя депрессия углубилась. Полный желания избавиться от гнетущего состояния, я отправился на две недели в Кембридж, где Лиззи встретила меня с распростертыми объятиями. Она снова была беременна, но чувствовала себя хорошо, и они с мужем так гостеприимно меня развлекали, что я вскоре забыл о своих проблемах и начал наслаждаться жизнью. Лиззи казалась очень счастливой. Ее маленькой дочери, моей племяннице Феодосии, к тому времени было два года, и она уже учила греческий алфавит.

— Бедный ребенок, — сказал я весело.

— Ерунда, — возразила Лиззи. — Ей это нравится. Лучше бы меня учили греческому, когда мне было два года, а не оставляли в невежестве до шестнадцати.

— Но, может быть, она не захочет получать образование, — предположил я, однако к моим словам никто не отнесся всерьез.

В гостях у Лиззи я в достаточной мере отвлекся от собственных проблем, чтобы начать интересоваться политикой. На самом деле было невозможно жить с Лиззи и не заинтересоваться хотя бы одним из текущих вопросов, в данном случае интеллектуальных «за» и «против» пацифизма и его эффективности в борьбе против нарастающей волны фашизма.